Пляж
Шрифт:
Багз немного помедлил с ответом.
— Это случилось в Австралии.
— В Австралии… Боже мой!
— Лет пять назад.
— Пять лет? Так давно… да?
— Тигровая акула, три с половиной метра.
— Какая громадина!
У Кити неожиданно началась истерика, которая передалась Джеду, а от него остальным.
Багз слабо улыбнулся:
— Лучше я расскажу об этом в другой раз.
— Звучит потрясно, — только и смог я вымолвить, перед тем как он ушел. Затем Кити с трудом произнес «конечно», и я тоже залился истерическим смехом.
— Боже мой, Ричард, —
Ее лицо блестело от слез.
— Что ты наговорил Багзу? Все, что ты сказал…
— Было не то. Я знаю. Ничего не смог с собой поделать.
Этьен подтолкнул меня локтем:
— Багз тебе не нравится, правда?
— Да нет. Я просто прибалдел. Плохо соображаю.
— Ерунда, Ричард, — сказал, хитро ухмыльнувшись, Кити.
Джед кивнул:
— Признайся, я же видел, как ты смотрел на него.
Воцарилось молчание. Все уставились на меня, ожидая ответа. Я пожал плечами:
— Ну хорошо, ваша взяла. По-моему, он козел.
На этот раз мы смеялись так долго и беспомощно, что другие стали глазеть на нас, пытаясь понять, что происходит.
Такси!
— Спокойной ночи, Джон-бой, — произнес голос. Голос Багза, громкий и решительный.
— Спокойной ночи, Рич, — тут же подхватил эстафету кто-то. Трудно было понять кто, но я решил, что это Моше.
Я ухмыльнулся в темноте. Я знал, что Багза вывело из себя то, как мы посмеялись над ним, и догадался, что это был способ укрепить… что? Авторитет. Сейчас его слова были направлены в мой адрес — в адрес человека, который вызвал этот смех. Это должно было меня задеть.
Моя ухмылка стала еще шире, я позволил себе несколько секунд помолчать, а затем сказал:
— Спокойной ночи, Джессе.
Джессе, в свою очередь, передал эстафету Элле, которая передала ее австралийцу-плотнику, а тот — двум югославкам. Я не дослушал всю игру до конца.
Лежа на кровати и прислушиваясь к ударам «лазерных лучей» по крыше дома, я понял, что мне надо найти ответ на один вопрос. Почему Багз так сильно действует мне на нервы? Ведь он на самом деле действовал мне на нервы. Я даже не осознавал, насколько сильно, пока Джед не настоял, чтобы я признался в этом.
Нет, он не сделал мне ничего плохого и не сказал ничего грубого. Фактически, мы с ним почти не разговаривали. Не вели бесед. Мы говорили только о работе, обсуждали некоторые плотницкие детали по изготовлению новых острог; я передавал ему сообщения от Грегорио и Грязнули и все такое.
Чтобы ответить на вопрос, я мысленно составил перечень вещей, благодаря которым он настроил меня против себя. Это был его глупый стоицизм, когда он поранил себе ногу; история с супом; его дурацкое имя. У него была еще одна невыносимая черта — стремление выглядеть самым крутым. Если вы рассказывали о том, что наблюдали восход над Боробудуром, он говорил, что следовало еще посмотреть и закат, а если вы знали хорошее местечко в Сингапуре, где можно перекусить, он говорил, что знает места и получше. А если вы поймали акулу голыми руками…
Я решил не предоставлять
Но все это были недостаточно веские причины. Здесь, скорее всего, крылось что-то еще.
— Значит, просто интуиция, — пробормотал я, засыпая, но данный ответ не удовлетворил меня.
Хорошо бы сегодня ночью, подумал я, повидаться с мистером Даком, потому что я мог бы попросить его рассказать о характере Багза поподробнее. Но, к сожалению, мистер Дак так и не появился тогда. В этом отношении он вел себя, как такси. Такси и ночные автобусы.
Видение в красном цвете
Дождь лил всю неделю и еще половину следующей, но рано утром в четверг перестал. Все облегченно вздохнули, и прежде всего рыбаки. Опускаться под воду не больше, чем на минуту, время от времени замечать рыбу и бросать острогу, как правило, промахиваясь, — все это уже порядком поднадоело. Когда мы проснулись и увидели вновь голубые небеса, мы помчались к морю. Нас обуяла какая-то страсть убивать: мы справились с дневной работой за полтора часа, а затем только оставалось найти, как убить время.
Грегорио с Этьеном поплыли к коралловым рифам, а мы с Франсуазой вернулись на берег — позагорать. Сначала мы лежали молча: я наблюдал, сколько пота соберется в моем пупке, прежде чем пот польется через край, а Франсуаза, лежа на животе, пересыпала между пальцами песок. В нескольких метрах поодаль, в тени деревьев, плескался в ведрах наш улов. Учитывая его происхождение, звук был необычайно умиротворяющим. Он служил прекрасным дополнением к морскому ветерку и сиянию солнца. Мне не хватало этого звука потом, когда вся рыба умерла.
Вскоре за последним всплеском Франсуаза грациозно приподнялась и теперь, подбоченившись, стояла на коленях, вытянув загорелые голени. Затем она закатала до талии купальник и вскинула руки в голубое небо. Она застыла в этой позе на несколько секунд, а потом снова расслабилась и опустила руки на колени.
Я невольно вздохнул, и она взглянула не меня:
— В чем дело?
Я заморгал:
— Ни в чем.
— Ты вздохнул.
— А. Я просто думал… — В моей голове начали прокручиваться варианты ответа: я думал о возвращении солнца, о тишине в лагуне, о белизне песка. — Как просто было бы остаться здесь.
— Да. — Она кивнула. — Остаться на пляже навсегда. Очень просто…
Я замолчал на мгновение, а потом тоже сел. Пот вылился из созданного мною резервуара и просочился под резинку на шортах.
— Ты вспоминаешь о доме, Франсуаза?
— О Париже?
— О Париже, о родителях, о подругах… Обо всем этом.
— Нет, Ричард, не вспоминаю.
— Я тоже. Но тебе это не кажется странным? Я хочу сказать, что у меня целая жизнь прошла в Англии, но я плохо помню ее и, к тому же, совсем не скучаю по ней. С того момента, как я приехал в Таиланд, я не звонил и не писал родителям, и я знаю, что они беспокоятся обо мне, но не испытываю необходимости что-то предпринять. Когда я был на Пхангане, мне даже не приходило это в голову… Тебе это не кажется странным?