Пнин
Шрифт:
– Джоун, – сказал Лоренс, чувствовавший себя много лучше после опалового ломтика ветчины, – Джоун, дорогая, ты ведь помнишь, наверно, как ты говорила вчера Маргарет Тэйер, что хотела бы пустить постояльца?
– О, черт, – сказала Джоун – и телефон услужливо позвонил снова.
– Очевидно, – сказал тот же голос, без всякого неудобства продолжая прерванный разговор, – что я по ошибке использовал имя того, кто мне давал сообщение. Соединен ли я с миссис Клементс?
– Да, это миссис Клементс, – сказала Джоун.
– Говорит профессор…- дальше последовал какой-то нелепый взрывчик. – Я преподаю русский. Миссис Файер, которая выполняет сейчас
– Да, – миссис Тэйер, знаю. Вы что, хотите посмотреть комнату?
Он хотел. Мог ли бы он прийти для осмотра приблизительно через полчаса? Да, она будет дома. Она безжалостно швырнула трубку.
– Кто на этот раз? – спросил муж, оборачиваясь с лестницы (пухлая, веснушчатая рука на перилах), уводившей в прибежище его кабинета.
– Пинг-Понг крак! Какой-то русский.
– Профессор Пнин, о боже! – воскликнул Лоренс. – "Я знаю хорошо – бесценный этот перл…" Я категорически против того, чтоб этот ненормальный жил в моем доме.
Он свирепо продолжал топать вверх по лестнице. Она крикнула ему вслед:
– Лор, ты кончил вчера эту статью?
– Почти. – Он остановился у поворота лестницы – она слышала, как, продолжая двигаться, взвизгнула его ладонь, потом прихлопнула перила. – Сегодня кончу. Сперва еще надо подготовить этот чертов экзамен по ЭЗС.
Последнее означало "Эволюция здравого смысла", самый знаменитый из его курсов (записалось двенадцать студентов, ни один из которых не имел и малейшего сходства с апостолом), начинавшийся и завершавший ся фразой, которой суждено когда-нибудь стать крылатой: "Эволюция смысла представляет собой в каком-то смысле эволюцию бессмыслицы".
2
Полчаса спустя Джоун взглянула в окно балконной двери поверх усыхающих кактусов и увидела какого-то мужчину в дождевом плаще, с непокрытой головой, похожей на полированный медный шар. Он с большим энтузиазмом звонил у парадной двери красивого кирпичного дома по соседству. Старый пес, стоявший подле него, имел вид столь же простодушный, что и сам звонивший незнакомец. Мисс Динглдон вышла со шваброй, впустила в дом нерасторопного, важно ступавшего пса и направила Пнина к дощатой резиденции Клементсов.
Тимофей Пнин уселся в гостиной у Клементсов, закинул ногу на ногу ро amerikanski (на американский манер) и пустился в ненужные подробности. Это было "куррикулюм витэ", жизнеописание, сжатое до размеров ореха – кокосового ореха. Родился в Санкт-Петербурге в 1898-м. Родители умерли от тифа в 1917-м. Уехал в Киев в 1918-м. Пять месяцев находился в Белой армии, сперва в качестве "полевого телефониста", потом в военной разведке. После вторжения красных в 1919-м бежал из Крыма в Константинополь. Завершил университетское образование…
– Подумать только, я была там в детстве, в том же самом году, – сказала Джоун радостно. – Отец поехал в Турцию с правительственным поручением и взял нас с собой. Мы с вами могли там видеться! Я даже помню, как будет на их языке "вода". Там был такой садик с розами…
– Вода по-турецки есть "су", – сказал Пнин, лингвист поневоле, и продолжил рассказ о своем увлекательном прошлом: – Завершил университетское образование в Праге. Был связан с различными научными учреждениями. Потом…
"Как говорят по-английски, намного короче говоря: населялся в Париже от 1925, покидал Францию от начала гитлеровской войны. Есть теперь здесь. Есть американский гражданин. Преподаю русского и другие такие предметы в Вандальском
А что, там ему было неудобно?
"Слишком много людей, – сказал Пнин. – Любопытных людей. В то время как сейчас совершенно для меня необходим специальный покой и уединение". Он откашлялся в кулак, издав при этом неожиданно глухой и утробный звук, чем-то напомнивший Джоун о профессиональном донском казаке, с которым она когда-то была знакома, потом решился: "Я должен предупредить: будут вытащены все мои зубы. Это омерзительная процедура".
– Ну что ж, пошли наверх, – сказала Джоун жизнерадостно.
Пнин заглянул в розовостенную, всю в белых оборочках комнату Изабел. Хотя небо было из чистой платины, вдруг пошел снег, и его медленный, сверкающий обвал отражался в безмолвном зеркале. Пнин скрупулезно исследовал "Девочку с котенком" Хекера, висевшую над кроватью, а также "Козленка, отставшего от стада" Ханта над книжной полкой. Потом подержал руку на некотором расстоянии от окна.
– Однородна температура?
Джоун метнулась к батарее.
– Раскаленные, – сказала она.
– Я ставлю вопрос – есть ли течения воздуха?
– О да, воздуху сколько угодно. А это ванная – маленькая, зато ваша собственная.
– Ля душ нету? – осведомился Пнин, поднимая взгляд. – Что ж, так, возможно, даже лучше. Мой друг профессор Шато из Колумбийского однажды поломал ногу в двух участках. Теперь я должен подумывать. Какую цену вы приготовились запросить? Я спрашиваю это, потому что я не буду давать больше, чем один доллар в каждый день – не включая сюда, конечно, прокармливание.
– Идет, – отозвалась Джоун, улыбнувшись своей беглой, дружелюбной улыбкой.
В тот же день один из студентов Пнина, Чарльз Макбет ("Полагаю, сумасшедший, судя по его сочинениям", – говорил о нем Пнин), с энтузиазмом осуществил перевозку пнинских вещей в своем патологически пурпурном автомобиле, не имевшем левого крыла, а после раннего ужина в ресторанчике "Яйцо и мы", который открылся недавно и не пользовался успехом и который Пнин посещал лишь из глубокой симпатии к неудачникам, наш друг посвятил себя приятному делу пнинизации своего нового обиталища. Отрочество Изабел ушло вслед за нею самой, а если где и сохранялось еще, было решительно выкорчевано матерью, зато следам ее девчачьего детства кое-где позволено было уцелеть, и потому, прежде чем изыскать самое благоприятное место, где можно было бы разместить сложную лампу для загара, огромную пишущую машинку с русским алфавитом в разбитом гробу, склеенном лентой, пять пар элегантных и на удивленье маленьких туфель с десятком произраставших из них ветвистых колодок, последнюю кофемольно-кофеварящую новинку бытовой техники, которая была все же не так хороша, как та, что взорвалась у него год назад, пару будильников, бегающих всякую ночь наперегонки, и семьдесят четыре библиотечные книги, по большей части все русские периодические издания, солидно переплетенные БУУ (то бишь Библиотекой Уэйндельского университета), – Пнин осторожно выдворил на стул, стоящий на лестничной площадке, полдюжины осиротевших книжек, таких, как "Птицы у нас дома", "Счастливые деньки в Голландии" и "Мой первый словарь" ("Содержащий более 600 иллюстраций, на которых представлены зверинцы, части тела, фермы, пожары – все отобранные на строго научной основе"), а также одинокую деревянную бусину с дырочкой посредине.