По непроверенным данным

Нина Георгиевна Баширова, в молодости Мочалова, проснулась от резкого толчка. По ее ногам ходил супруг Виктор. Он стоял на кровати и растерянно топтался на стареньком не первой молодости матрасе, от чего последний издавал слабые стоны. Супруг был крайне возбужден: он озирался по сторонам, фокусируя близорукие глаза, изо рта раздавались полупережеванные возгласы. Обеспокоенная Нина Георгиевна, сгруппировавшись во избежание возможных бытовых травм, задала естественный вопрос:

— Виктор, что с тобой? Что случилось? —

на что получила в ответ целый букет:

— Вы кто? А где я? А это я?

Супруга озадачилась и весьма, поскольку муж не был замечен в алкогольном и иных бреде, не привлекался, не выезжал, не владел. Напротив, характером был мягок, пунктуален до занудливости, интеллигентен и местами застенчив.

Сейчас же он бормотал что-то вроде:

— Бля, ну и попал. Полная жопа. Все расплывается. Замуровали, демоны.

— Витя, ты хоть очки надень, — посоветовала сокроватница.

— Какие очки, тетка, никогда их не носил.

— Это кто тетка? Я тетка? Я тебя моложе на семь лет, ты что, забыл? — с этими словами супруга отбросила одеяло, встала во весь гвардейский рост и разгневанно уперла руки в бока. Реакция мужа оказалась парадоксальной.

— Ну ни хрена себе. И это теперь все мое? Мой любимый размер. А я-то как сюда попал?

— Витя, очнись! Нá твои окуляры, протри глаза!

Однако после того как очки были закреплены на месте, муж совершенно потерялся.

— Это какой город? А год хоть какой?

Рассерженная и расстроенная Нина Георгиевна вышла на кухню, куда тут же заглянула дочь, разбуженная стенаниями.

— Мама, что случилось?

— Твой папа сошел с ума, меня не узнает. Сходи к нему, может он и тебя забыл, негодяй!

Дочь тихой мышкой прошмыгнула в родительскую спальню. Родитель в одних семейных трусах сидел на кровати и рычал самым натуральным образом.

— Папочка, что случилось?

— А ты похоже, моя дщерь? — спросил папочка угрюмо.

— Что такое дщерь?

— Давай я лучше сам тебя поспрашиваю, — ответил папа.

— Давай, — покладисто согласилась девчушка.

— Что я Виктор, я уже понял. Что очкарик – тоже. Ты скажи, где я работаю и кем, ты хоть помнишь?

— Конечно, — опять согласилась девочка. Ты инженер-конструктор на заводе. И все время работаешь, а сегодня воскресенье.

— А в каком городе мы живем? — вкрадчиво спросил папочка.

— В Карабаново.

— Мама моя, хорошо, что не Магадан. А год-то какой?

— Папочка, наверно, ты заболел. Дай я лоб тебе пощупаю. Лоб как лоб. А год одна тысяча девятьсот восемьдесят девятый.

— Опять!?

— Дочь, я все забыл, придется тебе все мне разъяснять, ты ведь мне поможешь?

— Хорошо, папочка. Я только в туалет сбегаю.

— Ну что там наш папа, пришел в себя? — спросила пробегавшую девочку Нина Георгиевна.

— Мама, представляешь, он все забыл. Он помнит только свое имя. Ой! — дочь исчезла за дверью.

— Этого нам только не хватало, — женщина опустилась на жалобно скрипнувший стул.

В это время Виктор Егорович, обхватив голову руками, сидел, раскачиваясь на кровати и тихо матерился.

Еще

десять минут назад он катался на коньках в ледовом дворце с внучкой. Катался он плохо и если бы не внучка, никогда бы не решился на это скользкое дело. И десять минут назад от легкого толчка сзади он, поскользнувшись, рухнул на лед со всей дури. Похоже, лед оказался крепче его собственного лба. А сейчас он тут в Карабаново на кровати, а там Галечка в Сыктывкаре.

— Ладно, пойдем на новые семейные разборки. А мамашка хороша, да и этот Виктор тоже помоложе меня прежнего лет на двадцать. Девчонка просто прелесть, видимо Витюша папик еще тот. А в стране Миша открывает железный занавес на распродажу. До переворота полтора года. А я член или не член? Что за мысли? Пойти рожу сполоснуть.

Бочком проскочив мимо двери на кухню, Виктор заглянул в зеркало. На него смотрел парень лет тридцати пяти шпионской, то есть незапоминающейся внешности, рослый и в идиотских очках. Две вялые макаронины изображали руки, из-под майки выпирал подозрительный животик. Классический ботан. Выбрав из трех щеток самую большую, Виктор, подивившись на это креативное творение недоразвитого социализма, выдавил зубную пасту из тюбика с надписью «Поморин» и, кривясь от едкого вкуса, стал чистить зубы. Зубы были настоящие и крепкие. Кажется это новообретенное тело не курило. Увидев на полочке станок с незабвенным лезвием «Спутник», Виктор стал озираться в поисках электробритвы – душа протестовала против обдирания физиономии. Ну вот он – ветеран «Харкив». И вообще что капризничать. Помнится брат-арматурщик после смены смывал копоть с лица фосфатом и ничего.

Значит сегодня воскресенье. Отсидется в ванной не удасться, придется идти выяснять отношения с новоприобретенной супругой и выстраивать диспозицию. Надев спортивные штаны, (да-да те самые с пузырями на коленях), Виктор двинулся на кухню, где щебетала девчонка.

— Ну как, пришел в себя? — осведомилась половина.

— Поговорить надо, — промямлил Виктор, — тет-а-тет.

— Машенька, ты наелась? Поторапливайся, у тебя через сорок минут мероприятие в Доме пионеров.

Оставшись наедине, жена тихо спросила: – Что, все так плохо?

— Более чем, – ответствовал муж, — твой муж исчез.

Нина Георгиевна была далеко не глупа, тем более что работала врачом в железнодорожной больнице, лидировала в семье в силу мягкохарактерности мужа и теперь была встревожена до крайности.

— Объясни.

— Я – Петровских Михаил Ильич, пятидесяти восьми лет, проживаю в Республике Коми, то есть сейчас в Коми АССР в Сыктывкаре. Вдовец, имею сына и одну внучку. Занимаюсь оптовой торговлей. После падения на льду проник в сознание твоего мужа. Кстати, никаких следов его присутствия в мозгу не ощущаю. Никаких старых воспоминаний, даже мышечные реакции приходиться преодолевать. Извини у нас с ним разная реакция, я побыстрей и, похоже, пособранней. Насколько продлится это состояние, могу только предполагать. Очень возможно, что оно обратимо и так же возможно, что мы поменялись сознаниями. Не исключаю, что в ледовом дворце лежит дедушкин, то есть мой трупик.