Побасенки
Шрифт:
Поскольку восемьсот реалов для человека солидного в этих местах — это ничтожная сумма для пищи земной…
Поскольку на пороге зимы я оказался без теплой одежды, поторопитесь с выплатой средств на мою пищу земную, дабы я эти полтора месяца мог хотя бы прокормиться.
Гонгора-и-Арготе. [7] Из писем.
ЗЛЫЕ ЗАПИСКИ
Посвящается Антонио Алаторре
Я убежал от оскорбительной для меня демонстрации их счастья и снова погрузился в одиночество.
7
Гонгора-и-Арготе, Луис де (1561–1627) — испанский поэт, один из самых значительных писателей мировой литературы эпохи барокко.
Держу пари, что добром это не кончится, я пристально слежу за их совместной жизнью. Той ночью я ушел от них, чувствуя себя помехой, третьим лишним. Они сделались парой у меня на глазах. Их влечение было неистинным и неистовым. Они горели желанием, и в их объятии была доверительность посвященных.
Когда я прощался, они с трудом сдерживали свое нетерпение, трепеща в предвкушении полного уединения. Как незваного гостя вытолкали они меня из своего сомнительного рая. А я снова и снова возвращаюсь туда. И когда я замечу первые признаки усталости, скуки, досады, вскочу на ноги и расхохочусь. Я сброшу со своих плеч невыносимый груз чужого счастья.
Долгими ночами я жду, когда оно рухнет. Живую благоухающую плоть любви пожирают ненасытные черви. Но еще долго предстоит им точить ее, прежде чем она рассыплется в прах и малейшее дуновение унесет его из моего сердца. Я увидел ее душу в ненавистном отливе, который обнажил источенное волнами, каменистое дно. Однако сегодня я все еще могу сказать: я тебя знаю. Знаю и люблю. Люблю зеленоватое дно твоей души. Я умею находить там тысячи загадочных мелочей, какие неожиданно находят отсвет в моей душе.
Она взывает и повелевает с ложа псевдо-Клеопатры. Вокруг тепло и душно. Засыпая после бесконечных бдений на вахте, она садится на последнюю мель полудня.
Верный раб, учтивый и покорный, выносит ее из пурпурной раковины на берег. Он осторожно выводит ее из жемчужного сна. Опьяненный легкими волнами фимиама, юноша оберегает монотонный ритуал ее дремотной лени. Иногда она просыпается в открытом море и смутно различает на пляже силуэт юноши. Она думает, что это ей снится, и опять погружается в глубь простыней. Он едва дышит, сидя на краю постели. Когда любимая спит уже глубоким сном, исполнительный призрак, грустный и поникший, встает и на самом деле исчезает среди пустынных рассветных улиц. Но спустя два или три часа он снова на своем посту.
Печальный юноша исчезает среди пустынных улиц, а я, провалившийся в бессонницу, сижу здесь, словно жаба на дне колодца. Я бьюсь головой о стену одиночества и неясно различаю вдалеке несчастливую пару. Она плывет по горизонту сна, тяжелого от наркотиков, а он осторожно гребет к берегу, бессонный, безмолвный, подобно тому, кто везет сокровище в прохудившейся лодке.
Я здесь, повалившийся в ночь, словно оторванный от своего корабля якорь, упавший между морских скал. И море облепляет меня жгучим илом, зелеными соляными губками, твердыми ветками ядовитых растений.
Медлительные, они оба оттягивают, отсрочивают очевидный финал. Демон безразличия овладел ими, а я терплю кораблекрушение тоски. Много
Юноша томится в своем углу до нового приказания. Она плывет в гондоле, окруженная нар— котическим свечением, и жалуется, без конца жалуется. Юный лекарь заботливо наклоняется и слушает ее сердце. Она сладчайше улыбается, подобно героине в последнем акте трагедии. Рука ее бессильно падает в руки эротичного эскулапа. Затем она приходит в себя, возжигает курильницу с благовониями, приказывает открыть платяной шкаф, полный одежды и обуви, и придирчиво, вещь за вещью, выбирает дневной наряд.
А я, со скалы потерпевшего кораблекрушение, подаю отчаянные знаки. Я кручусь по спирали бессонницы. Взываю во тьме. Медленно, словно водолаз, передвигаюсь по бесконечной ночи. А они все оттягивают решающий момент, очевидный финал.
Мой голос сопровождает их издалека. Снова и снова я причитаю по никчемной любви, и тусклый рассвет застает меня измученным и удрученным, с безумными и злыми словами на устах.
1950
БАЛЛАДА [8]
8
Пер. Владимир Литус
Ястреб хищный, что добычу на свободу отпускает, и как дар небесный голод он смиренно обретает; капитан, приказ отдавший за борт выбросить все грузы, — тем свое спасая судно; злой разбойник, что покончил с промыслом своим жестоким, убегает прочь от счастья или же от смерти лютой; летчик шара-монгольфьера, что канат перерубает, улетает, на прощанье, мол, не поминайте лихом, шляпой с тульею широкой машет из корзины шара всем, кто там, внизу, остался. Все они одно твердят мне: приглядись к своей голубке.
Может вмиг оборотиться львицей, курицей, свинъею, обезьяной, кобылицей.
Тот, кто в час недобрый вены вскрыл себе в лохани банной, с кровью злобу выпуская; тот, кто в полном отупенье, утром, в мыле, бреясь в ванной, бритвой горло перерезал, убегая от проклятья — там, за дверью, дожидался завтрак сытный и горячий, только он опять отравлен ежедневным ритуалом бесконечных серых будней; те, кто так или иначе — кто любовью, кто досадой, кто неистовою злобой — предают друг друга смерти; те, кто от людей уходят, прячась в царствии безумья. Все они твердят с усмешкой странной, горькой и блудливой: приглядись к своей голубке.
Может вмиг оборотиться львицей, курицей, свинъею, обезьяной, кобылицей.
Ты вглядись в нее с вершины, с самой маковки высокой, страсти жаркой, страсти сильной, хладнокровно разбираясь с мешаниной, кутерьмою всех ее поступков странных, посылай ее ты к черту без сомненья и печали. Ты вглядись в нее сурово, долг свой тяжкий исполняя, и тогда вольешься в стадо, будешь хрюкать, рылом пестрым и клыками пасти смрадной тыкаться во что попало, скоро-скоро, очень скоро ветчиной благоуханной или нежной бужениной станет задница твоя. Повара ее отмоют и торжественно, с почетом, насадив ее на вертел, в печку жаркую воткнут. И тогда она, немедля, станет пищею подонков, острословов, идиотов, негодяев всех мастей.