Побасенки
Шрифт:
— Это поезд? — спросил Нездешний. Старичок пустился по шпалам со всех ног. Отбежав довольно далеко, он обернулся и крикнул:
— Вам повезло. Завтра вы будете на месте. Куда, простите, вам надо?
— Да хоть куда! — ответил Нездешний.
Старичок тут же растворился в предутреннем свете. Но красный огонек еще долго бежал и прыгал навстречу поезду.
А из глубины надвигался поезд, как грохочущее пришествие.
УЧЕНИК
Самая красивая шляпа, которую я когда-либо видел, принадлежала Андреа Салаино.
Преодолевая досаду, я написал голову Салаино так хорошо, как только мог. Андреа был изображен на фоне флорентийских улиц, в прекрасной шляпе, с горделивым лицом человека, уверенного в своем великом предназначении. Салаино же, напротив, изобразил меня в смехотворной шапочке, похожим на крестьянина, недавно из Сан-Сепулькро. Маэстро одобрил обе работы и пожелал рисовать сам. Он сказал:
— У Салаино есть чувство юмора, он никогда не попадет впросак. — Потом обратился ко мне: — А ты все еще веришь в красоту. Это тебе дорого обойдется. На рисунке нет единой линии, их много, даже слишком. Принесите мне картон. Я покажу вам, как творить красоту.
Взяв уголь, он в общих чертах набросал чье-то прекрасное лицо — ангела или, быть может, красивой женщины. Он сказал нам:
— Взгляните, вот так рождается красота. Вот эти две темные впадины — глаза; эти неуловимые линии — рот. Овал лица создается из контуров. Это и есть красота. — А потом, подмигнув, добавил: — Сейчас мы с ней покончим.
И довольно быстро, набрасывая одну линию за другой, распределяя светотень, он по памяти, прямо перед моим восхищенным взором, сделал портрет моей Джойи. Те же карие глаза, тот же овал лица, та же неуловимая улыбка.
Как раз в тот момент, когда я был вне себя от восхищения, маэстро прервал работу и как-то странно рассмеялся.
— С красотой мы покончили, — сказал он. — Не осталось ничего, кроме этой гнусной карикатуры.
Не понимая, я продолжал любоваться прекрасным, открытым лицом. Неожиданно маэстро разорвал рисунок пополам и бросил в горящий камин. Я онемел от удивления. И тогда он сделал то, чего я никогда не смогу ни забыть, ни простить. Обычно молчаливый, он захохотал каким-то неистовым безумным смехом.
— Ну же! Давай скорей! Спасай свою владычицу из огня!
Он взял мою правую руку в свою и перевернул моей рукой листы картона, которые на глазах превращались в разлетающийся пепел. Последний раз мелькнуло в пламени улыбающееся лицо Джойи.
Тряся обожженной рукой, я беззвучно плакал, в то время как Салаино шумно радовался безумной выходке маэстро.
Но я все равно верю в красоту. Великий художник из меня не получится, и вообще я напрасно покинул кузницу отца в Сан-Сепулькро. Великий художник из меня не получится, а Джойя выйдет замуж за сына какого-нибудь торговца. Но я все равно верю в красоту.
С
Постепенно сгущаются сумерки, и на небе вырисовываются очертания Кампанилы. Облик Флоренции медленно темнеет, будто рисунок, на котором заштриховано слишком большое пространство. Колокол возвещает о наступлении ночи.
В страхе я ощупываю себя и бросаюсь бежать, мне жутко раствориться в сумерках. В вечернем облаке, мне кажется, я угадываю холодную и неприятную улыбку маэстро, от которой мне становится еще тяжелее на сердце. И тогда я медленно, с поникшей головой, бреду по улицам, где с каждой минутой сгущается мрак, и знаю, что когда-нибудь навсегда исчезну из памяти людей.
1950
ЕВА
Он преследовал ее по всей библиотеке — меж столов, стульев, пюпитров. Он убегала, крича о женских правах, всегда попираемых. Их разделяли пять тыщ нелепых лет. Пять тыщ лет ее неизменно притесняли, унижали, превращали в рабыню. Он пытался оправдаться; скороговоркой, отрывисто возносил ей хвалу; голос его прерывался, руки дрожали.
Напрасно искал он книги, каковые могли бы помочь ему. Библиотека была огромным вражеским арсеналом, она специализировалась на испанской литературе XVI–XVII веков, конек которой — вопросы чести и стилевые концепции.
Юноша без устали цитировал X. X. Баховена, мудреца, которого должна бы прочесть каждая женщина — он показал великую роль женщин в доисторический период. Если бы книги сего мудреца были сейчас под рукой, молодой человек развернул бы перед девушкой целую панораму той давней цивилизации, когда земля повсюду источала сокровенную влажность чрева, где правила женщина и где мужчина пытался возвыситься над нею с помощью свайных построек.
Но девушка оставалась равнодушна к подобным басням. Более того, матриархат, к тому же неисторический и едва ли существовавший реально, только увеличил ее негодование. Она убегала — от стеллажа к стеллажу, иногда поднималась на библиотечные лесенки и осыпала несчастного молодого человека градом упреков. Неожиданно, когда уже казалось, что поражение неизбежно, юноше явилась подмога. Он вспомнил о Хайнце Вольпе. Когда он стал цитировать этого автора, голос молодого человека зазвучал как никогда мощно.
«Первоначально существовал только один пол — слабый, и он воспроизводил сам себя. Но со временем стали рождаться существа болезненные, бесплодные, негодные для материнства. Однако мало-помалу эти существа присвоили себе некие важные органы. И наступил момент, когда процесс стал необратим. Женщина поняла — увы, слишком поздно, — что ей для самооплодотворения не хватает уже доброй половины клеток и необходимо взять их в мужчине, который стал мужчиной в силу прогрессивной сепарации и непредвиденного возвращения туда, откуда вышел».