Победитель

Степанов Анатолий Яковлевич

— Яков.

— Ну, — сонно отозвался кто-то из-за кривой печки, за печкой были нары, а на нарах спиной к двери, лежал Спиридонов.

— Не оборачивайся и не стреляй. Если что -я выстрелю раньше.

— Георгий? — глухо предположил Спиридонов.

— Я. И с пистолетом.

— Что делать мне?

— Руки покажи.

Спиридонов показал руки.

— Теперь вставай и иди к столу.

В расстегнутой, без ремня, гимнастерке, босой Спиридонов подошел к столу.

— Садись. И руки на стол, — приказал

Мокашев. Устроились напротив. Мокашевский пистолет смотрел черным глазом в грудь Спиридонова.

— Оружием не балуй. Стрельнуть может, — с опаской проговорил Спиридонов. — Положь на стол, хватать не буду.

Мокашев нехотя усмехнулся и положил пистолет на стол. Рядом с правой рукой.

— Поговорим? — предложил он. — Ты же поговорить со мной хотел.

—Обложили, — догадался Спиридонов и поинтересовался подробностями: — Ганин?

Мокашев кивнул и добавил:

— И Егор твой.

—Ясно! О чем говорить-то будем? О погоде, о бабах или о том, где повесить меня сподручнее?

—Скажи мне, Яков, за что ты жизни своей лишаешься?

—Не лишаюсь я жизни. Готов отдать ее за светлое будущее человечества.

—А мое светлое будущее? Где оно?

—Не будет у тебя светлого будущего. Замаран ты.

—А на тебе крови нет?

—Есть.А коли выживу — еще будет. Кровь предателей пролью. Палачей. Мерзавцев. Умрут они, и от этого будут живыми тысячи и тысячи. Слыхал про карающий меч революции? Вот он — в моей руке.

Мокашeв посмотрел на короткопалую мощную пятерню, раскрывшуюся на столе. Затем пятерня сжалась судорожно.

—Кто определять будет: этот — подлец, этот — палач, этот — ангел без крыльев? Ты? И белый цвет из семи основных цветов состоит. Поди определи — белый ли белый цвет. А ты Богом данную жизнь по своей воле отнимать или даровать хочешь.

— Кареев — палач?

— Палач, — вяло согласился Мокашсв.

—Ганин — предатель?

—Предатель.

—Я мерзавец?

—Нет.

—Ты же жизнь мою взять пришел! И мне о Боге, о душе говоришь! Я умру, а Кареев с Ганиным жить будут. Пытать, предавать! Как называются люди, которые цветов не различают? Ну, к примеру, вместо синего им коричневый мерещится, вместо зеленого — красный.

— Дальтоники, — невесело улыбнулся Мокашсв.

— Ты, Георгий, дальтоник нашей жизни. За неправое дело воюешь. Посмотри вокруг, что видишь ты? Ваши лучшие-то люди, вроде тебя, сомневаются, а у нас великое дело повело за собой лучших. Самых честных. Самых добрых. Самых сильных. За правое дело встали люди. Мы победим. Все. Зови Ганина меня вязать.

— Застрелись, Яков. Я тебе дам пистолет.

— Не буду стреляться. Зови Ганина.

— Дело твое, — Мокашев вздохнул безнадежно и, не спуская глаз со Спиридонова, пошел к входу. Отодвинул занавеску, поднялся на две ступеньки, крикнул на волю:

— Ганин, идите сюда!

В землянку

осторожно спустился Ганин. Когда он с револьвером в руке весь явился в дверях, Спиридонов выдернул из-под гимнастерки наган и, стремительно падая на пол, навскидку выстрелил. Ганин мягко и медленно оплывал в дверях, а Спиридонов кричал страшным голосом:

— Брось револьвер, Георгий! .

Мокашев с трудом разжал пальцы, и пистолет глухо упал на земляной пол. Спиридонов вставал. Мокашев жалостливо посмотрел на него и сказал тихо:

— Убей меня, Яков. И сам застрелись. Сейчас Кареев явится.

Яков нагнулся, поднял мокашевский пистолет, легко выдернул револьвер из незакостеневшей еще ганинской руки, выпрямился и спросил весело:

— Ты так считаешь?

— Обложен ты. Как медведь в берлоге.

— Ошибочка вышла небольшая. Егор охотников к другой берлоге отвел, в которой не то что медведя- клопов не слышишь.

— Зачем тогда спектакль, дурака из меня делал, зачем?

— Чтоб вот эта сволочь не ушла. Ловкий, подлец!

Они смотрели на Ганина, который стыло и неподвижно улыбался, полуприкрыв застекленевшие глаза. Крови было мало. Мокашев, вспомнив, улыбнулся ернически:

— Недостаточно оказался ловок для жизни сегодняшней. Куда ты его?

— Как — куда? В сердце, конечно.

— Кавалер! — вспомнил Мокашев и достал из нагрудного кармана маленький в белой тряпице сверток. — Возьми кресты свои.

— Ну, спасибо! — обрадованно поблагодарил Спиридонов и спрятал сверток в карман штанов. — Пошли на волю! Противно.

Видимый кусок неба светился. Воздух серел. Подходил рассвет. И тишина стояла такая, что они заговорили шепотом.

— Где Кареев? — спросил Мокашев.

— Напрямик отсюда версты две будет. На другом островке.

— Что же дальше?

— А сейчас узнаешь. — Спиридонов раскидал хворост, кучей лежавший у входа в землянку, достал короткий кавалерийский карабин. — Я думал Ганин ко мне Кареева приведет, а пришел ты...

Гулким выстрелом разорвало тишину. Тотчас же донеслось: нерезко — в отдалении — забил пулемет, мягко защелкали одиночные выстрелы, округло раздались взрывы гранат.

—Кончают Кареева! — закричал Спиридонов. — Егор их всех по пристрелянным точкам развел. А пулемет я сам пристрелял!

Можно уже было и не кричать: выстрелы и взрывы прекратились. Возвратилась тишина. И тогда Мокашев в бессилии, ярости и обиде, страшно ударил Спиридонова в челюсть. Спи-ридонов упал, а Мокашев убежал прочь.

Очухавшись, Спиридонов сел и помотал башкой, чтобы лучше соображать. Встал, сначала пошел, затем побежал. Он бежал и крнчал:

—Георгий! Где ты? Пропадешь! Утопнешь!

Он бежал по еле заметной тропке, изредка останавливался,прислушивался. И опять: — Георгий, где ты? Отзовись! Пропадешь здесь. Утопнешь!