Победитель

Степанов Анатолий Яковлевич

— К их учителю Ивану Максимовичу посоветоваться шла.

— А я помочь не могу?

Она обернулась (он шел чуть сзади), посмотрела на него иронически (что-то ты понимаешь!), но все-таки не выдержала и заговорила про беду свою.

—Понимаете, прошли с ребятами весь алфавит, все буквы они уже знают и подряд, и в разбивку, а в слова складывать ну никак не могут. Бьюсь, бьюсь, и ничего — ничегошеньки не получается.

—А буквы все до одной знают?

— Что я вам врать буду?

—Раз все

буквы знают, значит и слова сложат. Было бы из чего складывать.

— Вам бы все шутить.

— Конечно, мне сейчас только и шутить.

Помолчали утомленные разговором. Шли. Он смотрел на ее затылок в кудрявых и коротких светлых волосах.

—А ты случаем, не эсерка, Анна?

Она опять обернулась и поймала его взгляд.

—Тиф у меня недавно был.

—Ясно. Постоим немного, — предложил он. Они постояли немного. Спиридоновская рука абсолютно машинально сползла на ее талию.

—Эго еще что такое? — в гневе спросила Анна.

—От слабости это, Аня, — миролюбиво объяснил Спиридонов.

—Пошли, — приказала она.

Когда сквозь разреженный лес увиделись деревенские зады, он полюбопытствовал осторожно.

— Спрячешь ты меня куда?

—У хозяйки моей баня есть. Мы ее сейчас не топим, в печке моемся. Так вы в баньке пока поживете.

—Везет мне на баньки! — сказал Спиридонов.

* * *

После снарядами рваных лесов и полей, после деревенской тьмы и глуши в городе, ах. Как приятно. И стучали подковы по булыжнику, и шумно было вокруг, и шли чистые дамочки тротуа-

рами. Георгий Евгеньевич и фельдфебель верхами ехали, главной улицей завоеванного города.

— Не стоит, Георгий Евгеньевич, ей Богу, не стоит, — говорил фельдфебель и непроизвольно, трогал под козырьком фуражки плотную повязку. Много у него сейчас было лица.

— Я не скажу, так ты донесешь — какая разница?-- философски заметил офицер.

— Не донесу. Нечего доносить! Лежал мертвяк, и если бы не открыл глаза, так в мертвяках и числился бы. А не открывал.

— Все, Сергеич. Ответь мне лучше на число философский вопрос: почему наша контрразведка и ихняя всегда в городе в одном и том же здании поочередно размещаются?

— Очень даже понятно,--Сергеич разъяснял мрачно и со знанием дела.-- Занятия у них похожие, а размещаются они всегда в бывшем полицейском управлении, там все для этих занятий имеется.

— Ишь ты как просто! — удивился Георгий Евгеньевич и, соскочив с коня у здания контрразведки, резво взбежал на крыльцо веселого заведения.

В дежурной части он сказал сидевшему за барьером пожилому подпоручику:

— Доложите ротмистру Карееву, что поручик Мокашев просит принять.

Дежурный вяло распорядился:

— Доложи.

— Слушаюсь.

Вестовой скрылся в дверях, которые вели во внутренние помещения.

Красивый

лысеющий блондин поднял глаза от бумаг потому, что услышал старательный топот сапожищ. Поднял глаза и поморщился вопросительно.

— До вас поручик Мокашев, ваше благородие.

— Мокашев, болван. Проси, — Кареев поднялся из-за стола, одернул френч, ожидательно стоял.

—Юрочка! — сказал он, ликуя и разводя руки как бы для объятий.

— Здравствуй, Валя.

— Молодой; красивый и — что самое приятное — живой!

— Я к тебе по делу.

— К черту дела. От этих дел голова кругом. Замотался, устал, как собака.

— Пытать, что ли, устал?

—Дурак ты, Юрка.

—Не обижайся. Эго я так, для красоты слога. — Мокашев хотел сразу покончить с неприятными делами. — А дело вот какое:сбежал у меня пленный комиссар. Взяли его контуженным и никак не думали, что он окажется таким прытким. Вот документы его.

Георгий Евгеньевич вынул из нагрудного кармана бумаги и протянул их Карееву.Тот небрежно полистал их и бросил на стол.

— Одним комиссаром больше, одним меньше... Хотя лучше, если бы меньше.Но, в общем, непринципиально. Считай, что все забыто и закрыто. Рассказывай, как живешь.

—Воюю.

—А я, судя но твоему тону, вышиваю гладью.

—Тоска, Валюн.

—Не говори. Домой в Питер хочу — сил нет.

—Ты что — думаешь, все по-старому будет?

— Только так, Юра, только так. Как было, как вспоминается, как мечтается об этом сейчас. Иначе игра не стоит свеч.

— Нельзя, нельзя после того, что произошло в России.

— Можно. Загнать в бутылку, заткнуть пробкой, залить сургучом. И на века. Ради этого и сижу здесь, — и Кареев похлопал ладонью по столу.

—Спорить с тобой не буду, — устало сказал Мокашев. — Спать хочу. Жрать хочу. Где тут можно остановиться?

—Да, чуть пс забыл! — радостно вдруг заорал Кареев. — Твоя мамам здесь. И меня навестила. Жаловалась — грабанули усадебку вашу. Железная у тебя маман. Явилась с зонтиком и с управляющим. А у управляющего реестр — кто из хлебопашцев что уволок. Пошлю к вам в деревню команду. Ноблес оближ.

Нехорошо стало Мокашеву. Он встал, надел фуражку.

—Обрадовал ты меня, Валя.

И пошел к дверям. Кареев крикнул вдогонку:

—Она в гостинице остановилась! Меня в гости звала!

* * *

Отпихнув услужливого швейцара, Мокашев пробежал дореволюционный роскошный вестибюль губернского отеля и через три ступеньки взлетел на второй этаж.

Где Мокашева остановилась? — грубо спросил он у горничной.

— В двадцать третьем, господин поручик, — ответила бойкая и нестарая горничная, по роду занятий и душевной склонности досконально разбиравшаяся в воинских званиях.