Победитель

Лю Мэри

Наконец он отирает слезы, садится и устраивается рядом со мной.

– Люси готовит документы. – Голос его все еще подрагивает. – Ты был без сознания десять часов. Пришлось тебя выносить из здания через центральный вход – не было времени сделать это незаметно.

– Кто-нибудь видел?

Иден трет виски, пытаясь вспомнить.

– Может быть. Не знаю. Не помню – у меня было другое на уме. Я все утро ждал, внутрь меня не впускали.

– Ты знаешь… – Я глотаю слюну. – Доктора что-нибудь говорили?

Иден облегченно вздыхает.

– Да нет. По крайней мере, ты теперь

пришел в себя. Врачи сказали, у тебя плохая реакция на то лекарство, что тебе прописали. Они дают тебе другое.

От слов Идена мое сердце бьется чаще. Он не знает толком ситуации, думает, будто я потерял сознание не из-за прогрессирующего недуга, а от таблеток. Болезненное, тянущее чувство завязывается в животе. Конечно, Иден смотрит на все оптимистически, конечно, он считает, что ухудшение временное. Я принимал это чертово лекарство два месяца после того, как предыдущие два курса тоже перестали действовать, боли стали чаще, по ночам мучили кошмары, преследовала тошнота. Я уже решил, новые таблетки по меньшей мере приносят какую-то пользу, успешно сужают проблемную зону в моем гиппокампе – заковыристое словечко, которым они называют нижнюю часть мозга. Таблетки явно не дали желаемого эффекта. Что, если все бесполезно?

Я набираю в грудь побольше воздуха и улыбаюсь брату:

– Ну, по крайней мере, теперь ясно, в чем дело. Может быть, на сей раз врачи предложат что-то получше.

– Да.

Иден улыбается – у него добрая, наивная улыбка.

Несколько минут спустя приходит доктор, а Иден возвращается в коридор. Доктор вполголоса говорит мне о «новом варианте», рассказывает, с какими средствами они могут поэкспериментировать на следующем этапе, а еще тихо сообщает, насколько невелики шансы. Как я и опасался, последний приступ – не временная реакция на конкретное лекарство.

– Медикаментозные средства медленно сужают пораженную зону, – заверяет врач, но выражение его лица остается мрачным. – Однако процессы в ней продолжают развиваться, теперь ваш организм отвергает прежние медикаменты, что вынуждает нас искать новые. Проще говоря, мы пытаемся опередить время, Дэй, стремимся уменьшить новообразование, прежде чем процесс станет необратимым.

Я совершенно невозмутим, слова врача звучат словно из-под воды, они не несут никакого смысла, и я не слушаю.

Наконец я прерываю его:

– Слушайте, скажите откровенно – сколько времени у меня остается? Если никакие средства не помогут.

Доктор вытягивает губы, медлит с ответом, потом вздыхает и отрицательно покачивает головой.

– Месяц, – признает он. – Может быть, два. Мы делаем все возможное.

Месяц или два. Что ж, они и раньше ошибались, а значит, месяц-два могут превратиться в четыре-пять. И все же. Я смотрю на дверь – вдруг Иден прижал ухо к дереву в тщетной попытке подслушать разговор. Я снова обращаю взгляд на доктора и проглатываю комок в горле.

– Два месяца, – повторяю я. – А есть у меня хоть какой-то шанс?

– Мы можем попробовать и более рискованные средства, хотя они имеют побочные эффекты и могут стать роковыми в случае отрицательной реакции организма. Операция, если не подготовиться, скорее всего, просто убьет вас.

Доктор

складывает руки на груди. Его очки отражают холодный свет флуоресцентных ламп, точно зеркала, и я совершенно не вижу его глаз. Он похож на машину.

– Я бы рекомендовал вам, Дэй, начать приводить в порядок дела.

– Приводить в порядок дела?

– Подготовить брата. Если есть что незаконченное – закончить.

Джун

На следующее утро после чрезвычайного банкета в 08:10 мне звонит Анден.

– Речь о капитане Брайанте, – говорит он. – О его последнем желании. Он хочет увидеться с вами.

Я сижу на краю кровати. Моргаю, прогоняя остатки рваного ночного сна, пытаюсь собраться с силами, чтобы осмыслить слова Андена.

– Завтра мы переводим его в тюрьму в противоположном конце Денвера, чтобы подготовить к последнему дню. И он спросил, нельзя ли ему перед этим увидеть вас.

– И чего он хочет?

– Он хочет сказать нечто, предназначенное только для ваших ушей, – отвечает Анден. – Имейте в виду, Джун, вы вправе отказаться. Мы не обязаны исполнять его последнее желание.

Завтра Томас умрет. Я спрашиваю себя, не испытывает ли Анден чувства вины, приговорив к смерти солдата. При мысли о встрече с Томасом один на один в камере меня охватывает паника, но я беру себя в руки. Может, Томасу есть что рассказать мне о брате? Хочу ли я выслушать его?

– Я встречусь с ним, – соглашаюсь я наконец. – Надеюсь, в последний раз.

Вероятно, Анден уловил какую-то перемену в моем голосе, потому что его тон смягчается:

– Конечно. Я позабочусь о вашем сопровождении.

09:30

Государственная тюрьма Денвера

Тюрьма, в которой содержатся Томас и коммандер Джеймсон, освещена холодными флуоресцентными лампами, стук каблуков эхом отдается от высокого потолка. Меня сопровождают несколько солдат, но, если не считать нас, помещение кажется пустым и зловещим. На стенах через неравные интервалы висят портреты Андена. Я на ходу изучаю камеры, мимо которых мы проходим, фиксирую подробности, занимаю свой ум, чтобы оставаться спокойной и сосредоточенной. (32 x 32 фута, ровные стальные стены, пуленепробиваемое стекло, камеры наблюдения установлены снаружи, а не внутри. Большинство камер пусты, здесь сейчас лишь трое заключенных – сенаторы, которые участвовали в заговоре. Весь этаж отведен для тех, кто замешан в неудавшемся покушении на Андена.)

– Если возникнут малейшие осложнения, вызывайте нас, – говорит один из солдат, вежливо наклоняя голову. – Этот предатель и шелохнуться не успеет, как ляжет лицом в пол.

– Спасибо, – отвечаю я, не сводя глаз с камеры, к которой мы приближаемся.

Я знаю, мне не придется просить о помощи, потому что Томас ни в коем случае не проявит неподчинения Президенту, попытавшись причинить мне вред. Томаса можно обвинить в чем угодно, но бунтарство совсем не в его характере.

Мы доходим до конца коридора, где расположены по соседству две камеры, у каждой стоит по солдату.