Побег

Манова Елизавета Львовна

– На чем мы остановились?

– На корабле.

– Спасибо. Что он для них? Мир или война? Мир страшнее. Войну можно... хотя бы не проиграть. Мир - изменение. Новые знания, новые идеи, новый способ мышления. Вы знаете, как мы обходимся с этим у себя. Первый рефлекс - запретить. Второй - уничтожить. Третий... сами додумывайте.

– И все?
– спросил Хэлан недоверчиво.
– Вот так все просто? Никаких тайн?

Даже не страх - пустота. Словно изнутри все вынули. Бежал, бежал - и яма. И стылая

вода над головой.

– Не может быть!
– сказал он упрямо.
– Чтоб ради этого такой шухер?

Он знал, что все так. Давным-давно знал... только все обманывал себя, все надеялся. Ох, как не хочется умирать!

Ларт не ответил. Жалость была в его глазах, и Хэлана передернуло. Ну, нет! Я-то покуда жив! Он все-таки сумел улыбнуться.

– Жаль! А хорошо мы побегали, а? Обидно, что зря.

– Нет! Не вздумайте сдаваться, Ктар! Ничего не кончено!

В первый раз волнение оживило это мертвое лицо, в первый раз зазвенел голос, и Хэлан понял: это главное, то, ради чего весь разговор.

– Ол!
– Ларт нашел глазами Тэви.
– Слышите? Они должны добраться. Скажите всем... мое последнее желание... я хотел... я требую! Возможное или невозможное... должны!

– Да, - почти беззвучно ответил Тэви.

– Ктар, я знаю... вы поймете... не сейчас. Все плохо... и мир, и война. Но все хуже... если по-прежнему... к гибели. Одну катастрофу... мы ее уже пережили... вторая? Или опять развал... одичание... третий цикл? Пусть они!

– А если нет?
– спросил Хэлан.
– Если они хуже?

– Не верю... и вы не верите... ваше дело... надо осторожно... очень. Ктар, это страшно... хочется... хоть немного надежды... воздуха!

Он не сказал - прохрипел это слово, рот приоткрылся, напряглась в последнем безнадежном вздохе грудь, дернулись и заскребли по одеялу пальцы, будто старались удержать убегающую жизнь.

А потом он как-то сразу успокоился, вытянулся, и лицо его стало торжественным и почти красивым. Человек, который не оставил долгов.

И Хэлан сразу почувствовал себя лишним. Встал, осторожно прикоснулся к еще теплой руке и тихо сказал:

– Спасибо.

А потом кивнул Майху и они ушли.

Посадку Хэлан проспал. Послушался Майха и принял часика за три снотворное - можно сказать, без сладкого остался. Правда, он не горевал, ему этих радостей и в полете хватало. Считай, семь дней из амортизаторов не вылезали. Вот тут Хэлан и прочувствовал, что за штука околофаранельская навигация. Только вылез из ящика - перегрузка размазывает тебя по полу, только в рот что-то взял - невесомость выворачивает кишки. Хэлан даже как-то отупел от этой свистопляски: ничего не хотел, ни о чем не думал - просто ждал, когда это кончится.

А когда кончилось, он даже не обрадовался. Живы, - ну и что? Тоже мне дорожка - из тупика в тупик.

Почему-то

они даже не включили обзорный экран. Поели - за семь дней в первый раз по-человечески - и уселись в размонтированной рубке.

– Надо выйти, - сказал Майх.

– Успеется.

– Ничего, Хэл! Последняя пересадка.

Было что-то неправдоподобное в обыкновенности их прибытия. Как во сне, когда ничего не удивляет. Хэлан и не собирался ничему удивляться. Прибыли - так прибыли, Намрон - так Намрон, проиграл - так проиграл.

Тускло и серо было на душе, но когда сдвинулась плита люка, он чуть не вскрикнул от ужаса и какого-то боязливого восторга. Этот мир ничуть не походил на Ктен. Ктен был страшен, Намрон - устрашающе красив. На Ктене Фаранел властвовал, здесь он заполнял собой все. Грузно-прозрачным золотисто-розовым полушарием воздвигался на полнеба, гася звезды, затмевая немощное солнце. Он один владел этим миром: розоватым светом оживлял его ледяные пустыни, рыжим золотом окрашивал острия его скал, и в обманчивой теплоте его лучей Намрон казался еще мертвее - до того мертвый, что душа зябла.

Он взглянул на Майха и увидел за стеклом шлема его застывшее лицо.

– Что, здорово?

– Даже страшно. Ладно, пошли.

Станция была не то далеко, не то совсем близко - тут тоже было неладно с масштабами. Только отошли от корабля - и он исчез; они остались только вдвоем посреди сверкающей пустоты. Выскакивали и исчезали скалы, острые и тонкие, как иглы изморози; дробилось в ледяных гранях радужное сияние, и все ниже склонялся Фаранел, раздувшийся и сытый после того, как высосал жизнь из этого мира.

А потом они пришли. Очень черная башенка отмечала вход в станцию, и Майх долго с чем-то возился, пока золотисто-розовый пласт льда не поехал в сторону.

Тесный шлюз, мутный красный свет, исцарапанные стены. Вот тут-то ему и стало страшно. Хэлан всегда боялся болезней. Не боли, не смерти - того, как тебя предает тело. Только раз такое испытал - когда получил свою пулю - а бояться научился.

Внутренняя дверь уползла вбок, открывая тусклый коридор. Очень трудно было сделать первый шаг. Второй уже легче.

Молча они шли закругляющимся коридором, и невесомая беловатая пыль вспархивала из-под ног.

Майх не стал заходить в жилые отсеки. Лаборатория, мастерская, отсек жизнеобеспечения, какие-то комнатушки, забитые приборами. Ни к чему не прикасался, ничего не включал - просто смотрел, словно в жизни такого не видел.

Хэлан тащился следом и тоже помалкивал. Приглядывался и прятал вопросы про запас. Не складывается что-то картинка. Ну, представь: эпидемия. Десять человек больны, преданы, обречены на смерть. А тут порядочек. Все на местах, приборы чехлами накрыты. Уборку они, что ли, закатили перед тем, как умереть?