Побег
Шрифт:
— Ну? Теперь усек? — спросил Чихана товарищ.
— Ага… Вот так.
— Всё?
— Так, а что?.. Да.
Оба посмотрели на пленницу особым, оценивающим взглядом. Словно примеряли ее на указанный в сообщении начальства образец или… прикидывали назначенную ей участь. Что-то нехорошее было в изучающих, враждебных взглядах.
Они убрали пластинку, стерев перышком запись. И задвигались как-то раскованно, будто все уже для себя решили.
— Наденьте свою рубашку, — вежливо, но сухо сказал Чихан, забирая куколь, причем Лжезолотинка пыталась ее удержать.
Потом Чихан подобрал с земли настороженный самострел, изящное
Товарищ его был готов, и они пошли прочь, вскинув на плечи самострелы.
— Вы куда? — обессиленным голосом пролепетала Зимка, потерявшись на мысли, что они отмерят теперь двадцать шагов, чтобы стрелять. Пигалики не промахнутся и на расстоянии окрика. — Вы куда? — шевелила она губами и, стиснув рубашку, прикрывала иссеченную ветками грудь. Большие карие глаза расширились.
Пигалики уходили. И вот сразу — только что были — пропали они между деревьями и растворились в зеленом сумраке.
Зимка сильно хлопнула себя по плечу. Ладонь окрасилась кровью.
Комар.
Замедленно натянула она рубашку, убила еще комара — на голени. Потом не без опаски развязала мешочек. Пигалики оставили ей сухари.
В полнейшем ошеломлении, потерянная и раздавленная — нравственно уничтоженная сухарями, опустилась она на валежину. Дорого бы дала Зимка, чтобы узнать, что такого прочитали пигалики в своем письме.
А значилось там вот что:
«Государственная тайна. По прочтении немедленно стереть запись.
В развалинах Каменца обнаружена и расколдована обращенная в истукана волшебница Золотинка. Взята под стражу, ведется следствие. Все действия по захвату слованской государыни, которая есть ложная Золотинка и оборотень, отменяются. В остальном — по прежним указаниям. Сорок первый».
В Екшене плавилось все железное. Пожравши доспехи латников, огненная чума захватила колодезную цепь, воспалила приставленные к стене вилы, забытый в колоде топор, дверные засовы и петли, решетки, кухонные вертела и кочерги и, наконец, все неисчислимое множество гвоздей, скреп и скоб. Десятки малых, со сливу или яблоко, искреней шныряли по двору, скакали, брызгая искрами, кидались сквозь чахлый дымный огонь на стену, где под слоем старой краски и грязи притаилось что-то стоящее. Сладострастно чмокнув, сверкающий паразит, казалось, сосал оштукатуренное дерево, отчего оно тотчас же начинало пылать. Смявшийся блином колоб калился и разбухал, чтобы, наконец, отвалиться, оставив в стене черную, охваченную огнем дыру.
Люди обычно не задумываются, сколько железа употребляет человечество; оно всюду! Нет, кажется, ни одного ремесла, ни одной области жизни, где можно было бы обойтись без изготовленных из железа орудий. Возьмите портного — чем бы он был без железной иголки и ножниц? Зайдите к плотнику. Загляните в каретный сарай: из чего изготовлены шины колес, шкворень, а то и колесные оси целиком? Да что портной, что плотник, даже простой искры, чтобы разжечь домашний очаг, не высечешь без огнива, то есть без той же самой железной пластины, что нужна в пару к кремню. Круг замыкается.
В Екшене все горело. Занялась и загудела чудовищным палящим костром тростниковая крыша особняка. Низовой пожар распространялся по саду, подбирая всякий хлам, валежник и прошлогоднюю сухую траву, что затерялась под покровом весенней зелени. Земля чернела и дымилась там, где грязной огненной пеной наползала извилистая закраина пожара. Мелкие языки пламени лизали кору вековых вязов. Еще не тронутые огнем по-настоящему, великаны окутались дымом, который поднимался над садом и застилал солнце, как гонимый ветром мрак.
Сжимая в кулаке возбужденно мерцающий изумруд и волоча цепь, Рукосил-Лжевидохин пошатывался и оглядывался. Жарко гудящий огонь, что охватил оба яруса замка, придавая ему обманчивую прозрачность, заставлял старика трезветь. Он сторонился жара, отходил все дальше и дальше и, наконец, обнаружил, что остался совсем один. Едулопы разбежались, разогнав людей. Там и здесь корчились пожираемые пламенем тела, дымились обугленные, ни на что уже не похожие трупы.
Без приближенных и без челяди, без советников и прихлебателей на побегушках, без телохранителей, без единого едулопа на подхвате старый оборотень, обладатель чудовищной силы, которую сжимала его рука, оставался, в сущности, вполне беспомощен. Случайный обморок в чаду, какая-нибудь коряга на дороге или колдобина могли остановить чародея в самом начале восхождения к вершинам могущества и власти.
Лжевидохин испугался при мысли, что может погибнуть, не свершив мести и не изведав всего, что дает ему Сорокон, не поднявшись над людьми в такой исполинский рост, чтобы стать исключением для самой судьбы и рока. Мутные глаза слезились, он закашлял, не донесся до беззубого рта ладони. Рыхлое лицо отекло, пятна сажи, застрявший в клочковатых волосах за ушами мусор придавали ему дикий вид. Лжевидохин оглядывался — жалкий потерянный старик в посконной рубахе и со сверкающей золотой цепью в руках. Пьянящее торжество сменилось страхом, к которому примешивалось какое-то досадливое нетерпение. Беспомощность раздражала Рукосила — самая необходимость семенить шажочками, заботиться о пустяках, потому что и пожар этот, и удушливый дым — все, в сущности, было пустяки. Необходимость вразумлять едулопов, словно у великого чародея другой заботы не имелось, как объясняться с недоумками, выводила его из себя.
Нетерпение Рукосила не было проявлением слабости духа, которая свойственна пустопорожнему мечтанию, так далеко оторвавшемуся от обыденности, что мечтание это вынуждено остерегаться обыденности и дела из одного только самосохранения. Нет, это было нечто другое. Овладев Сороконом, Рукосил не мог не воспринимать как досадную обузу даже необходимость спасать собственную жизнь от какого-то пожара средней руки. Обузой стало теперь все: потребность есть и спать, тратиться на необязательные разговоры и встречи, передвигаться шагом. То, что ощущал он в Сороконе, было так захватывающе велико, что Рукосила сотрясал озноб и нетерпения, и страха.