Побег
Шрифт:
Напрасно, однако, Золотинка встрепенулась при слове «оправдатель». Тут имелся в виду обыкновенный защитник или ходатай, поверенный, как принято называть людей этого ремесла у слован. Под «оправдателем» подразумевался, судя по всему, обыкновенный судейский крючок, приказная строка. И надо было хорошенько еще рассмотреть, что пигалики понимали под такими выражениями, как «избрать» и «себе». Едва Золотинка возразила, что ей никто не нужен, как обнаружилось, что избирать она должна не «себе», а суду. То есть суд, не может состояться без участия «оправдателя», изберет его «себе» Золотинка или нет. Ну, это
— Разумеется, — повторил он, поправив белоснежный галстук, — вам подберут достойного оправдателя, чтобы представить дело в суде наилучшим образом.
— Как насчет Тлокочана? — спросила Золотинка, подозревая почему-то, что Тлокочана ей не дадут.
— Невозможно, — невозмутимо подтвердил обличитель.
— Отчего же?
— Он участвует в судебном заседании в качестве волшебника.
— Зачем в суде волшебник?
— А как вы узнаете приговор без волшебства?
— А судьи на что?
— Судьи дело десятое, — невозмутимо возразил обличитель. — И потом… Кто не убрал посуду? До сих пор! — Он позвонил в колокольчик, вызывая стражу.
Посуду убрали. Не замедлил и оправдатель. Предупрежденная еще с вечера, Золотинка приготовилась встретить подобие обвинителя Хруна, нечто столь же основательное и добропорядочное. Оправдатель, как узнала Золотинка от одного из сторожей, когда он доставил ужин, был отобран из сорока соискателей. И, следовательно, представлял собой наиболее яркий образчик пигалика, так сказать, являл собою самое существо и душу породы.
Но, видно, Золотинка не имела достаточного понятия о душе добродетельного пигалика. Душа эта поразила узницу легкомысленным, в высшей степени крикливым и щегольским нарядом. Сияя ярко-лимонным, в цветочек, жилетом с широкими, как лопухи, отворотами, средоточие пигаликских добродетелей прошло на середину тюремного покоя, бросило на стол тросточку, стащило тонкие перчатки и уложило их сверху крест-накрест. Потом оно освободило рот от красного шарфика, которым замотано было по самые глаза, и сообщило поставленным, звучным голосом, несколько нараспев:
— Оман.
— Как-как?
— Когда явилась в этот мирТы… мм…Пигалик покрутил рукой, как бы свивая из пустоты недостающие слова.
— Пир… мир, — озабоченно забормотал он. — Нет: свет… карет… Бред! Ты… Свет — совет — ответ. Вот! Слушай:
Когда явилась ты на свет,Светкаких планет,Каких светилтебе светил…(ну, предположим)КтоЗолотинка поняла бы, что это стихи, даже если бы пигалик не раскачивался голосом и телом, отмахивая рукой особенно важные и выразительные места, которых он насчитал четыре, — по одному для каждой строки.
— Вы поэт, — сказала Золотинка, охотно признавая очевидное, чтобы только не затрагивать скользкого вопроса о том, что послужило источником вдохновения для только что явленного ей образчика поэзии. — Вы поэт, — укрепилась она, когда возражений не последовало.
— Садитесь, — снисходительно отвечал пигалик.
Она опустилась на табурет, приготовленная таким образом к сногсшибательным откровениям, и пигалик сказал, опершись растопыренной пятерней на стол:
— И давай на «ты»! Ни одно живое существо в целом свете, — круг рукой обозначил вселенную, — не будет ближе и роднее меня. Мы пройдем путь вместе и я сделаю все возможное, наизнанку вывернусь, чтобы устыдить жестокосердных, поколебать непреклонных и возмутить добродушных. Я истерзаю их совесть.
Золотинка улыбнулась.
— Да, изнанка у тебя такая же пестрая, как и лицевая сторона, — сказала она.
Оман ухмыльнулся не без самодовольства, откинул и пригладил длинные льняные волосы.
— Позволь-ка на тебя посмотреть! — Оман уселся напротив и уперся руками в раздвинутые колени. Что было необходимо, по видимости, для большей сосредоточенности.
Золотинка поежилась в своем затрапезном, тюремных расцветок халате, облекавшем некогда, если судить по размерам, какого-то особенно большого злодея. И тут возникли сомнения, успела ли она умыться и причесаться. Тронув голову, она обнаружила взлохмаченные космы и устыдилась. Оман глядел строго и неулыбчиво, пронизывающим взором, которого трудно было и ожидать от этого человечка. Потом он прикрыл глаза, а через некоторое время снова возвратился к предмету своих наблюдений. И опять от избытка впечатлений должен был отвернуться, чтобы впитать в себя увиденное.
— Никогда не думал, что доживу до такого дня, — произнес он, озадачив собеседницу сим признанием. Трудно ведь было признать объяснением столь неполных, оставшихся без завершения слов последовавшее затем замечание: — Ты прекрасна.
Не было никакой возможности продолжать. Молодой пигалик встал, сделал несколько шагов, потом забрал со стола перчатки, рассовал их по карманам широко распахнутого кафтана и тогда уж сел.
— Ну что же, — сказал он спокойнее, — будем сотрудничать.
— Как мы будем сотрудничать? — тихо спросила Золотинка.
— Просто встречаться… болтать… разговаривать… читать стихи… Будем разговаривать и любить друг друга.
— И этого достаточно? — усомнилась Золотинка.
— О! Совершенно достаточно. С избытком!
Волей-неволей приходилось смириться с мыслью, что от такого оправдателя толку не будет. Не доверяя Оману своих сомнений, Золотинка как бы невзначай, то есть между пространными разговорами о счастливой поре детства и прочих столь же важных предметах, пыталась уяснить особенности судебного действия. Представление складывалось затейливое, но, как казалось тогда Золотинке, достаточно полное и точное. Было время-то — за две недели! — разобраться.