Побег
Шрифт:
И вдруг остановился как вкопанный.
Перед их домом стояла синяя машина с белой полосой.
Милиция.
Портфель сразу потяжелел. В нерешительности Саша перешел на другую сторону улицы. На углу, возле магазина самообслуживания, стояла очередь за апельсинами. Перед волейбольной площадкой два старичка орудовали домкратами возле автомашины ПС-70. Под приподнятую ось они подкладывали кирпичи.
Саша прошел мимо.
На него никто не обратил внимания.
Все так же были видны улица и дом, и перед домом автомобиль с белой полосой — но отсюда, сверху, все это казалось игрушечным. А Саша все шел и шел. Перебрался через груду кружал [3] ,
3
Кружало — приспособление из досок для кладки каменных сводов.
— Вот свинтус! Не лезь куда не просят!
Он швырнул в собаку камнем. А Шалковой сказал:
— И ты тоже!
Она обиделась. Крикнула ему вдогонку:
— Все равно тебе достанется!
Впоследствии выяснилось, что Шалкова и была последней, кто видел Сашу в тот вечер. Сперва он сбежал вниз по уступам еще недостроенного стадиона, затем стал наискось подниматься вверх, по-прежнему не выпуская из рук портфеля.
Мышеловка
Собственно, он шел не вперед, а какими-то странными кругами: сначала внизу была железная дорога, по ней маневрировали освещенные локомотивы, он слышал даже шипенье выпускаемого пара, и вот уже снова город, вспыхивающие один за другим пунктиры уличных ламп и прямоугольники окон. Спуститься в этот чудовищно большой незнакомый вечерний город Саша боялся: город сразу поглотит его. Вон здание, где сжигают всякие отбросы — его трубы озаряют багровыми отсветами тьму, полную звуков и шорохов. Моросило. Склон был скользкий и мокрый. Часы у железнодорожного полотна похожи на луну. Саша остановился. Достал из портфеля картонные часики и поставил стрелки как на светящемся циферблате. В портфеле обнаружил завернутый в бумагу завтрак. Отломил полбутерброда, шел и жевал хлеб с колбасой, и под гудки локомотивов ему стало как-то грустно и хорошо. Все равно умру. Не вернусь никогда. В девять запирают подъезд. Остался час. Они бы обрадовались, если б я вернулся… У меня пятерка по чешскому. И потом: это же не мы сделали!
Дождь припустил сильнее. И за шиворотом, и в ботинках вода — несколько раз Саша оступался в лужи. Дорога петляла по холму. Миновал пять развилок. Однажды он где-то здесь ошибся, и пришлось возвращаться назад. В темноте все выглядело совсем не так, как днем. Наконец Саша наткнулся на проволочную сетку — забор садового участка. Облегченно вздохнул, пошел вдоль ограды, отсчитывая столбики.
Один.
Два.
Восемь.
Он знает тут каждый камешек. Через заросли кустарника пробрался точно к тому месту, где в заборе была замаскированная лазейка. Согнулся и пролез в нее, держа перед собой портфель. Проволочный край, освободившись, хлестнул по лицу. Саша потер ушибленное место мокрыми пальцами.
Вокруг спал игрушечный, карликовый городок с домиками-беседками. До некоторых крыш Саша мог свободно достать рукой. Тысяча маленьких садиков. И везде цветущие хризантемы. Стволы деревьев белые, словно забинтованные. На заборе дедушкиного садика поблескивали стеклянные шары. Саша просунул руку между рейками, отыскал крючок и отпер калитку. Потом тихо прикрыл ее за собой и очутился на крошечном дворике. Он знал, что ключ от домика под одним из цветочных горшков возле циновки: достаточно было приподнять три горшка — и вот
Это была машина. Невероятно, но она приближалась по дорожке от главных ворот, хотя проезд тут запрещен.
Саша нащупал ручку двери. Отпер. Сердце колотилось так, что казалось, вот-вот выпрыгнет из груди. Над головой мелькнул луч. Застыл в ветвях и побежал дальше, обшаривая темноту. Машина приближалась. Синий милицейский фургон с белой полосой. Саша всем телом прижался к двери. С облегчением почувствовал: подается.
Из домика пахнуло теплым запахом прелых листьев и земли. Он замер в кромешной тьме, все еще держась за ручку двери и боясь шевельнуться. Знал, сторожка полна вещей, — но не мог разглядеть их. Квадратный стол, плетеные стулья, лейки и разный садовый инвентарь. Выкинутая из городской квартиры кушетка. Кресло-качалка с дырой в соломенном сиденье.
Предметы постепенно выступали из тьмы. В деревянную стену стучали тысячи маленьких молоточков, а может быть, это просто шел дождь да шуршали шины по щебню дороги. Казалось, будто к домику подползает какое-то огромное животное. Луч установленного на машине прожектора проникал через дыры под крышей. На какую-то долю секунды один за другим осветил углы. Стену напротив. И вдруг Саше показалось, что к ней, точно на скульптурном барельефе, прилеплено белое, как мел, лицо. Оно висело, словно гипсовая маска.
Саша вскрикнул.
И снова тьма.
На короткий миг вспомнились вчерашние деревья, гнущиеся под ветром, кладбищенские кресты, трясина, и вдруг что-то, прежде казавшееся деревом, ожило и протянуло руку… Саша почувствовал ее на своем горле.
Рука
Пальцы.
Запах пота.
Пальцы ползут все выше, закрывают ему рот, он не может крикнуть. И снова сторожка, дедушкин домик, кто-то держит его и говорит: «Не дури. И не вздумай орать!» В голосе почти просительные нотки. Саша хотел было укусить державшую его руку, но она отдернулась. На ней что-то белело — бинт или тряпка. Снаружи доносилось урчание мотора. Через щель было видно, как машина разворачивается. С минуту казалось, будто она едет прямо на них.
— Если ты привел их по моему следу — в лепешку превращу, — шептал тот, во тьме, и дрожал всем телом.
— Н…н…ет, — запинаясь, едва слышно ответил Саша.
Машина набрала скорость. Она удалялась.
Мальчик понял: остаться тут один на один с этим — для него еще хуже… Рука по-прежнему держала его.
Он сказал Руке:
— Наверно, искали меня…
Саша и правда так думал, но он ошибался. В этот момент искали не его. А если кто его и искал, то уж вовсе не милиционеры и не на машине. Но Руке Сашино предположение явно понравилось, потому что она его отпустила.
— Честное слово…
Тот, во тьме, облегченно присвистнул и рассмеялся.
— Что ты натворил?
— Ничего.
— Стали бы за тобой охотиться!
— Я был не один.
— Ну и?..
— Говорят, что мы подожгли сарай.
— Вчера?
— Мы там курили.
Тот, во тьме, снова тихонько присвистнул. А потом вдруг заговорил строгим тоном взрослого:
— Хорошенькое дело. Так ты влип по уши. Сколько тебе?
— Скоро десять.
— В будущую осень, годков через восемь, так, что ли?
Он чиркнул спичкой. Держа ее в ладони, нагнулся за ключами, которые Саша уронил на пол. Куртка на нем распахнулась. Под ней ничего не было. Ни рубашки, ни майки.
— Что ты на меня уставился?
— Я?
Саша вспомнил директорский кабинет. Обгоревший рукав на столе. «Узнаешь?» Сдавленным голосом сказал:
— Я бы замерз… без рубашки.
— А может, мне так нравится… — ответил тот. Но все же затянул молнию. — Теперь такая мода…
Он звякнул ключами перед Сашиным носом.