Побратимы
Шрифт:
Было обидно слышать, что командир, по существу, запрещает мне писать в газету. Вроде бы и занятие это ни к чему мне, а вот, поди ты, приятно было. Твоя заметка, за твоей собственной подписью, публикуется в газете. И ее читают разные люди. И узнают они из этой заметки о жизни, о службе, о думах своих незнакомых товарищей… «Тополиная заметь»… Прощай, тополиная заметь… Впрочем, шут с ней, с тополиной заметью, главное-то не в этом… Главное — «все зависит от вас самих».
После ухода сержанта мы долго еще обсуждали все его слова, все ротные новости. Кравчук
— Хорошие видать, у вас, у трактористов, порядки, — сказал он. — Не успели попасть сюда, сержант навещает…
— У нас, брат, забота о людях превыше всего. Так сказать, основной закон, — резюмировал Генка.
— Так я понял, что зря вы беспокоились насчет своей будущей службы, — продолжал Цезарь.
— Все от нас самих зависит, — повторил Карпухин слова сержанта.
— О том и речь… А со мной что будет — неизвестно.
Прежде чем уснуть, мы все трое обругали не раз кривого Моше Даяна, покумекали насчет возможного развития ближневосточных событий, помянули добрым словом нынешнего завскладом товарища старшину, удивительно похожего на артиста Андреева. Отвалил он нам, выражаясь языком Генки, за наши труды праведные здоровенную банку говяжьей тушенки — одну на всех. Вот тебе и вещевая служба! Хорошо бы и назавтра к нему на склад. Может, опять полакомимся тушенкой?
А за гауптвахтовским забором звенели соловьи, будоражили, окаянные, и без того беспокойную солдатскую душу.
15
Кажется, целую вечность мы не были в роте. Дневального Серегу Шершня, стоявшего у тумбочки, мы по очереди так тискали, что, наверное, останутся у парня синяки на ребрах до самого конца службы.
— Да погодите же, черти, — вывертывался Шершень, — я же должностное лицо, на службе…
Эх, Серега, Серега, несознательный ты тип, черствый человек, хоть и на гармошке играешь. Влепили бы тебе — не пять, нет, пусть хоть двое суток, узнал бы, что значит для вольного человека неволя…
Старшина Альхимович приказал нам обоим немедленно отправляться в парк боевых машин на занятия.
— Ваш взвод там на огневой подготовке. Шагом марш!
— И никто нас туда сопровождать не будет, товарищ старшина? — спросил Генка.
Старшина понимающе улыбнулся.
— Видать, здорово приучил вас капитан Семин ходить с сопровождающим. А?
— Да уж, товарищ старшина, что было — то было. Без сопровождающего шагу не ступали.
— Воспоминания, как говорится, на потом. А сейчас марш на занятия! — скомандовал старшина. — Без сопровождающего!
И мы отправились на занятия. В танковый парк. На огневую подготовку. Одни. Без сопровождающего. Я не спросил Генку о том, что он испытывает, приближаясь к взводу, но, думаю, мысли у нас были одинаковые. Чувство радости по поводу возвращения в роту сменилось чувством стыда за эту проклятую гауптвахту. Серия «Жизнь замечательных людей» вряд ли могла утешить. Во всяком случае, я не находил никакого утешения. Уж лучше бы идти с провожатым. Пусть бы он и докладывал лейтенанту. А то ведь
— Трусишь, старик? — спросил Генка.
— Вот еще! С чего ты взял?
— Ладно, ладно, храбрись. Меня не обманешь…
— Психолог-физиономист, да?
— Малость соображаю…
— Про свою персону соображай, арзамасско-крыжопольский.
— А вот сердиться не надо, дорогой мой. Ты, наверное, считаешь, что во всем я один виноват. С одной стороны, верно, я. А с другой? Почему согласно требованию устава не удержал меня от дурного поступка? Взял бы тогда в курилке ту бутылку да оземь. Или об мою голову. Я бы не обиделся.
Что ж, он говорил правду, вина у нас одна на двоих. Как в детстве порция мороженого, как ученический портфель. Все пополам. Вот только стыд перед товарищами, перед лейтенантом, перед всей нашей второй танковой ротой пополам не разделишь. Не делится…
Взвод занимался на обычном месте, там, где стояли наши боевые машины. Мы подошли к лейтенанту. Сразу все солдаты на учебных точках вытянули шеи, обернулись в нашу сторону. Поочередно отрапортовали о прибытии с гарнизонной гауптвахты. Лейтенант Астафьев, ни о чем не расспрашивая, приказал идти в свое отделение.
И потом нас никто ни о чем не расспрашивал. Не считая, конечно, вопросов на комсомольском собрании.
Да и на собрании не так уж много было вопросов. Зачем? Дело ясное. Вкатили обоим по выговору с занесением… Единогласно. И все…
16
А служба шла своим чередом. От подъема до отбоя каждая минута на счету. Политическая и тактическая, строевая и физическая, огневая и инженерная, техническая, уставы, защита от оружия массового поражения, военная топография. Вон сколько разных наук надо познать солдату… А еще наряд по роте, караул. Наши товарищи уже были в карауле. Так что мы и в этом деле отстали от них.
Первый раз на посту…
— Пост номер семь… Под охраной состоит… Принял.
Растворяются во тьме шаги разводящего, караульных… И я остаюсь сам с собой наедине. Летняя ночь полна шорохов, звуков. В другое время вроде бы и не обратил на многие из них никакого внимания. А теперь чуть ветка прошелестит, сразу так и екнет под ложечкой. Всматриваюсь, прислушиваюсь…
… Двадцать шагов туда, двадцать — обратно. Двадцать — туда, двадцать — обратно.
Две фары на столбах выхватывают из темноты ворота танкопарка. А время будто остановилось, четверть часа прошло, как я заступил на пост… Только четверть часа!
Часовому нельзя отвлекаться от охраны объекта. Даже в мыслях. Но попробуй останови их, если они лезут и лезут в голову. Дома, наверное, давно спят: отец в шесть утра уходит на работу, если в первую смену… Спят, конечно.
И все, кто не занят в ночной смене, теперь спят. Во всяком случае, могут спокойно спать.
По ночам не спят лишь те, кто на постах. Для того, чтобы все остальные люди спали спокойно.
… Двадцать шагов туда, двадцать-обратно. Двадцать — туда, двадцать — обратно.