Побратимы

Изгаршев Василий

— Трое тоже не ахти какая сила, товарищ капитан, — заметил Генка.

— Трое? Не скажите, — возразил капитан.

Кончив писать, он положил в карман ручку и подошел вплотную к Генке.

— Климов?

— Никак нет, рядовой Карпухин, товарищ капитан.

— Очень приятно. Комсомолец?

— Так точно.

— Покажите билет.

— Нет билета, сдал секретарю, товарищ капитан.

— Так. А вы, Климов, комсомолец?

— Так точно. Билет я тоже сдал…

— Так, так. Вопросы имеются?

— Есть предложение —

вопросы в письменном виде… — это опять Генка.

— А вы, я вижу, веселый? — Капитан снова подошел к Карпухину.

— Оптимист, товарищ капитан.

— Так-так. Оптимизм — дело хорошее. Только когда он настоящий, а не на градусах настоенный. Верно? Впрочем, коли нет вопросов, будем считать прения оконченными.

Он позвал сержанта. Вручил нашему старшине одну из бумаг, лежавших на столе, и попрощался с ним.

— Проводите товарища старшину, сержант. А потом отведете арестованных, — он кивнул в нашу сторону, — в шестую.

— У Антона Павловича Чехова, — заметил Генка, — есть такой рассказ — «Палата № 6».

Капитан улыбнулся.

— Вы, кажется, действительно оптимист, Карпухин. Между прочим, для полного знакомства, моя фамилия не Чехов, а Семин. И никакой палаты для вас у меня нету. А вот камера найдется. Как вы слышали, под номером шесть.

Возвратился сержант.

— Значит, все ясно, вопросов нет? — еще раз спросил капитан. — Тогда так: сегодня — ужин, отбой. А завтра — работа. У нас зазря хлеб не едят.

— Какой может быть разговор, товарищ капитан. Чай, мы не дармоеды! — весело отчеканил Генка.

И сержант повел нас в камеру.

В коридоре я не сдержался, выдал все своему закадычному, пусть не паясничает. Генка не обиделся.

— Переживаешь? На «губу» попал? Ну и дурак. Да ты читал серию «Жизнь замечательных людей»? Про Суворова читал? А про Чкалова? Размазня ты, Валерка. Да любой из нынешних наших маршалов, будучи солдатом, я уверен, не миновал «губы». «Губа» уставом предусмотрена. А мы обязаны служить по уставу. Верно, товарищ сержант?

— Отставить разговоры, — строго скомандовал тот. — Нашел где устав применять…

Генка замолчал.

Мы миновали довольно длинный и темный коридор, спустились по каменным ступенькам в полуподвальное сводчатое помещение и остановились возле массивной, давно не крашенной двери. Сержант щелкнул задвижкой, потянул на себя дверь, которая тотчас же отозвалась натужным басовитым скрипом, и впустил нас в камеру. Дверь, повторив в обратной нотной последовательности тот же звук, захлопнулась. Из глубины тускло освещенной камеры нам навстречу вышел длинный, худой солдат.

— Новенькие? — поинтересовался он. — Кто такие? — Увидев на наших петлицах танковые эмблемы, разочарованно сказал: — Трактористам привет.

— Что, неважно кормят? — не отвечая на «привет», осведомился Генка.

— Откуда ты взял?

— Сужу по вашей комплекции, милорд.

— Ха, меня как

не корми, я всегда такой. Кто на длинные дистанции, стайер по-нашему, тот всегда худой.

— Понятно. Удовлетворен, господин стайер, можете продолжать свой отдых.

— А ты по какому праву так со мной разговариваешь?

Генка не удостоил солдата ответом. Тот возвратился на свое место. За окном начали сгущаться сумерки. Я посмотрел на часы: сейчас рота уже возвращается с ужина. И так мне захотелось быть в строю, шагать под дружную многоголосую:

А для тебя, родная, Есть почта полевая…

Может, это и хорошо, что мы не знали другой песни. Эта лучше других. Под нее уж очень хорошо идти.

Солдаты, в поход!

Может, Генка угадал мои мысли, может, он тоже думал о том же самом — он ведь в принципе славный малый. Балагур, конечно. Ну, а что в этом плохого! Без этого тоже нельзя. Без этого служба — не служба.

— Брось, старик, не отчаивайся. — Генка хлопнул меня по плечу. — Пять суток — не полярная зимовка на Диксоне. День да ночь — сутки прочь. Мы еще покажем себя, старик. За одного битого сколько небитых дают? Давай раскладывай бивак, старик. Слухайте, синьор стайер, — обратился он к солдату, — будьте ласковы, распорядитесь насчет электрического освещения. Темновато, понимаете ли…

Солдат послушно прошел к двери, постучал. Из коридора раздался голос часового:

— В чем дело? Проголодался, что ли?

— Свет включи, служба.

Под самым потолком вспыхнула лампочка.

— Давайте теперь познакомимся, — я протянул руку и назвал себя.

— Цезарь Кравчук, — представился солдат. — Последнего года службы. Из подразделения Крохальского. Может, слыхали?

— Ах, Крохальского… Премного наслышан. Потому как соседи, — весело сказал Генка и протянул свою лапищу Кравчуку. — Будем знакомы, как говорится, по корешам: Геннадий Карпухин, первого года службы. Танкист… Ваше имя, синьор, мне по душе. Звучное. Императорское имя.

— Вы не обижайтесь на моего товарища, Цезарь, он такой… Оптимист, одним словом…

— Ничего, послужит — оботрется, — без всяких сердитых ноток ответил Кравчук. — Я сам был любитель потравить баланду.

После ужина мы знали о нашем новом знакомом столько же, сколько он знал о нас обоих, — почти все.

Лампочка под потолком дважды мигнула и погасла. Над дверью загорелся крохотный «ночник».

— Сатурн почти не виден, — скаламбурил Генка, ворочаясь на голых нарах. — Ну и постельки, доложу я вам. На таких не понежишься.