Побратимы
Шрифт:
— Гляди, тебе виднее. Только печатные труды тебе нужны, не мне. Упустишь время, а в Союз писателей с каждым годом все труднее, предвижу, вступить будет…
Вот и позади экзамены. Генка почти по всем предметам получил пятерки. За политподготовку ему объявил благодарность майор Носенко. Срезался он на строевой подготовке. По команде «Кругом — марш!» через правое плечо повернулся. Вот тебе и сельсовет! Четверку, да еще с натяжкой!
Впрочем, и мне своя четверка досталась. По противоатомной защите, будь она неладна. Не
Ну да что горевать, результат все равно — что надо, как, впрочем, почти у всех наших ребят. Прапорщик Альхимович от наших экзаменационных отметок был в восторге.
— Вот так грамотеи, право слово, грамотеи, — твердил он, просматривая сводные ведомости. — Пятерки да пятерки. Четверок раз, два и обчелся. Какой солдат пошел в армию, надо же, все со средним да со среднетехническим…
Поздно вечером в пятницу мы возвратились на зимние квартиры. Город встретил нас россыпью огней, многоголосьем шумных улиц. Колонна машин проследовала мимо нашего дома. И мне показалось, что у раскрытого кухонного окна стояла мама… На всякий случай я помахал рукой.
На следующий день перед строем батальона был зачитан приказ командира части. Всем нам присваивалась квалификация механиков-водителей и звание «ефрейтор». Тут же на построении командир представил нам наших новых начальников — офицеров, прибывших за нами из Северной группы войск. Вот, значит, куда едем!
— Теперь можешь меня поздравить, ефрейтор Климов, — Генка вскинул руку под козырек и замер по команде «Смирно».
— А ты меня?
— Само собой… Слухай, старик, сколько ступенек нам осталось до маршала бронетанковых войск?
— Не считал.
— И правильно. Чего их считать? Прошагаем — сочтем. Ты готов?
— Спрашиваешь…
21
И еще одна радость ждала нас с Генкой в этот день. После обеда нас вызвали в ротную канцелярию, и командир роты вручил нам первые в жизни увольнительные записки. До двадцати четырех ноль-ноль.
— Прямо сейчас и можно идти, товарищ капитан? — с детской непосредственностью спросил обрадованный Генка.
— Прямо сейчас можно идти. Желаю успехов. Проведете последний вечер с родителями…
Мне показалось, что он хотел сказать совсем не то. Может, хотел напомнить… Не надо, товарищ капитан. Прошлое не повторится,
Мы идем по Средневолжанску. Мимо садов, огороженных зелеными заборами, и мимо розовых домов с балкончиками и лоджиями, мимо нового здания Государственного цирка с крышей, как тулья армейской фуражки, мимо похожего на гигантский ангар Дворца спорта. По Чкаловской спускаемся вниз к Волге и возле кинотеатра «Волна» (сколько раз строгие, как мумии, контролеры выдворяли нас, безбилетников, отсюда и сколько раз мы, обманув их бдительность, все-таки ухитрялись смотреть кино без билетов!) выходим на набережную, на Волжский проспект. Это наша улица. Тут мы родились, выросли. Отсюда ушли на службу…
Ох, как расплеснулась ты, Волга-матушка! Под самым парапетом пляжи. Сейчас они опустели: прохладно,
Мы не спеша шагаем по набережной, всматриваемся в лица встречных, сидящих на лавочках, в надежде увидеть знакомых. Но увы!
Над водным простором мечутся беспокойные чайки. На том берегу, у самого уреза воды, дымят костры рыбаков. Натужно шлепает плицами по воде старый колесный работяга — буксир. Мы его сразу же узнали — «Пермяк». А навстречу ему мчится белый горделивый трехпалубный «Юрий Гагарин». Вся средняя и верхняя палубы машут городу руками. И мы, сняв фуражки, отвечаем им. В добрый путь, счастливого плавания, люди!..
Одновременно смотрим на часы. Шестнадцать без двадцати. Пора домой. Сегодня короткий день, и, должно быть, дома уже все в сборе. У зеркальной витрины «Синтетики» на минуту задерживаемся. Оттуда, из-за радуги женских косынок, на нас внимательно смотрят два бравых ефрейтора с танковыми эмблемами в петлицах. Мы, не сговариваясь, отдаем им честь (они нам тоже) и, как на строевом плацу по команде сержанта Каменева, поворачиваем направо.
Вот и наш дом… Наш подъезд… Наша лестничная клетка… Карпухиным — один звонок. Климовым — два звонка. Генка нажимает два раза. В коридоре щелкает выключатель, шаркают, приближаясь, шлепанцы. Дважды клацает ключ в замке, и на пороге — мой отец. Мы вскидываем руки под козырек.
— Валера, Гена! — радостно восклицает он и пытается обнять сразу обоих. — Солдатики вы мои! Лиля, Елена Петровна, Алексей Иванович! — прямо как у нас на вечерней поверке, выкрикивает отец в раскрытую дверь.
К нам навстречу, не давая войти в квартиру, бегут наши милые родичи… Объятия, радостные всхлипы матерей… А у меня комок в горле. Ни слова не могу выговорить.
— Ах, батюшки, ах, батюшки, — запричитала тетя Лена, прижимаясь к Генкиному мундиру. — Радость-то какая… Солдаты наши пришли.
— Слухайте, дорогие наши родители, может, для этого дела — имеются в виду объятия и поцелуи — нам лучше в дом войти? — предлагает Генка. — Какие у вас на сей счет предложения?
А спустя полчаса, после обязательной в таких случаях суеты, вся наша одиннадцатая квартира восседала за столом в большой комнате Карпухиных. За настоящим праздничным столом — с цветами и селедкой, с тонко нарезанным лимоном, со студнем, хреном, горчицей, непременной любительской колбасой и российским сыром, с пельменями…
— Богато живете… — заметил Генка. — Шикуете, можно сказать.
Алексей Иванович пошарил взглядом по столу и с укоризной сказал жене:
— Чего ж ты, мать, главное-то забываешь? Ставь, не жмись…
— Ах, батюшки, — снова перешла на фальцет тетя Лена. — Забыли мы с тобой, Лилечка, совсем забыли… Сичас, сичас… — И затрусила на кухню.
— Ну, докладывайте, служивые, рапортуйте родителям, — растягивая слова и по-волжски окая, обратился к нам Алексей Иванович. С такими словами он обращался уже трижды, но только я или Генка начинали свой рассказ, как Алексей Иванович моментально перебивая нас и начинал высказываться сам. Это повторилось и на сей раз.