Побратимы
Шрифт:
— На море служить довелось? — спросил Карпухин.
— По тельняшке определил? — Лысый запахнул комбинезон. — На море не служил. А в морской пехоте всю войну прошел. Сапером, подрывником был…
— А сейчас по печному? Вольнонаемный, что ли?
— Случается и по печному.
Влетел запыхавшийся Атабаев. И строевым к лысому.
— Товарищ гвардии старшина, пополнение в составе трех человек прибыло.
— Сам вижу — прибыло. Капитан Ермашенко где?
— В штабе. Капитан передал, чтоб вы приняли новичков и все вместе — на полигон.
— Понятно. Ну-ка, товарищ Атабаев, к военторгу на одной ноге, от них машина на полигон
— Вот тебе и по печному делу, — развел руками Генка. — Не знаешь, где влипнешь.
— С твоим языком — где угодно, — заметил я. — Почему-то мы с Шершнем помалкивали, а тебе хоть заслонку в горло ставь. Погоди, он тебе истопника еще вспомнит.
— Ну, уж и вспомнит! Плохого я ему ничего не сказал, — неуверенно оправдывался Карпухин. — Вон и Серега подтвердит. Правда, Серег?
— Плохого действительно не говорил, — сказал Шершень, — а развязность свою с незнакомым человеком нечего выказывать.
— Ладно, буду истуканом вроде вас, слова от меня не дождетесь, — рассердился Генка, не встретив у Шершня сочувствия, на которое явно рассчитывал.
Возвратился старшина. Теперь, в форме, он уже не казался таким низкорослым и пожилым.
— Ну-с, начнем знакомиться. Да вы усаживайтесь: табуреток в роте хватает. Моя фамилия Николаев. И зовут Николаем. И по отчеству Николаевич. Одним словом, Николай в кубе. На сверхсрочной более двадцати годов. В танкистах сразу после войны. Для первого знакомства, думаю, хватит. Слушаю вас. С кого начнем? Давайте-ка с вас, юноша, — старшина посмотрел на Генку, — спрашивать-то у других вы мастак, послушаем, как про себя рассказать сумеете.
Беседа была недолгой. Оказывается, нам уже были определены и должности в экипажах — мы с Генкой попали в первый взвод, Шершень — во второй, в тот самый экипаж, где наводчиком служил Атабаев, — и отведены спальные места, тумбочки.
— Это что за чемоданчик у вас такой? — спросил Николаев у Генки, указывая на черный футляр.
— Скрипка.
— Умеете играть?
— Так точно.
— Ишь вы какой… Скрипач, значит. А я вот все дочку собирался музыке учить. Да где там! При нашем-то гарнизонном житье-бытье… В тумбочке не поместится? — Он взял футляр и отправился к Генкиной кровати. Приложил футляр к тумбочке и обрадованно сказал: — А ведь подойдет. Только и дел, что полочку убрать. Так что разрешаю хранить в тумбочке. Оно, конечно, можно бы и в каптерку, да там, пожалуй, сыровато будет. Как бы инструмент не испортился…
— Спасибо, товарищ старшина, — учтиво поблагодарил Генка.
— Спасибом, сынок, не обойдешься. Сыграешь на досуге. Ладно?
— Обязательно, товарищ старшина.
— К слову «старшина» надо добавлять слово «гвардии». Гвардии старшина. У нас часть гвардейская. И вам присвоят гвардейское звание…
— Ясно, товарищ гвардии старшина. Николаев по-доброму усмехнулся.
— Понятливых люблю. С ними служба не в тягость, а в удовольствие.
Узнав, что Шершень умеет играть на гармошке, Николай Николаевич обрадовался еще больше, чем от скрипичных способностей Карпухина. И это понятно: гармонист для роты важнее скрипача.
— Рассказывайте, какие за вами таланты значатся? — дошла очередь и до меня.
Узнав, что никаких, не смутился.
— Ну и ладно. И без талантов люди служат, — подытожил беседу старшина. — И неплохо, скажу вам, служат. Куда же наш Григорий-то пропал?
Только часа через два, дообедав, мы наконец дождались попутную военторговскую машину и выехали на полигон.
4
В тот день я опять не притронулся к дневнику. А на полигоне и подавно времени в обрез: многосуточные тактические учения — не прогулка на свежем воздухе. И вот только теперь, спустя два дня, возвратившись из танкопарка, вдоволь намаявшись возле своей машины, — зато она стоит теперь смирная и совсем как новенькая, будто я не месила траками полигонную глинистую хлябь, — беру тетрадку и отправляюсь в ленкомнату.
Так о чем же все-таки написать? Об учениях? Как-никак боевое крещение. Не с наряда по кухне началась служба в Группе войск, а с самого, почитай, главного дела — с боя. И это запомнится. А еще надо бы написать о командире нашей первой танковой роты.
В тот раз, когда я впервые его увидел, он показался холодным и черствым. До глянца начищенные хромовые сапоги, безукоризненно отутюженная полевая форма выдавали в нем эдакого чопорного службиста, больше всего заботящегося о выправке. На учениях он был совсем другим. Не в том смысле, что тут, без хромового глянца и несминаемой складки на бриджах, выглядел иначе. Нет, в танкошлем, и куртка — все на нем было ладно, по росту, по размеру. Иным было его лицо — открытое, разгоряченное боем, быть может, даже задиристое, лицо человека, хорошо сознающего важность и необходимость того, что происходит вокруг него, чем он сам по-настоящему увлечен.
На рассвете последнего дня учения роте поставили задачу уничтожить в глубине обороны противника противотанковый опорный пункт. От того, как рота справится с заданием, зависел успех действий всего нашего батальона.
Капитан Ермашенко, предварительно о чем-то посовещавшись с командирами взводов, собрал нас, механиков-водителей. Следуя за ротным где бегом, где по-пластунски, выбрались на обратные скаты пологой высотки, сплошь покрытой колючими кустами ежевики. Вместе с нами и бежали, и ползли командиры взводов.
Времени — в обрез. Впереди серая дождевая завеса. Скорее угадываются, чем различаются назначенные капитаном ориентиры на маршрутах движения танков. Однако ни один из механиков-водителей второго и третьего взводов ни разу ни о чем не переспросил ротного.
— Первому взводу — задача особая. Пойдете за моей машиной. Второй и третий пока остаются на месте. Вперед — по моей команде. Каждый по своему маршруту. И — огонь! Больше огня! Ясно?
Нет, не зря другой капитан, у которого я начинал службу, делал из нас танкистов. Мы мчались в танках за головной машиной ротного. Через бурелом, через просеки, усеянные замшелыми пнями, все дальше отдаляясь от пологой высоты, на которую, согласно замыслу капитана, скрытно выдвигались сейчас танки второго и третьего взводов. Только бы не сплоховать, только бы не подвел двигатель. Я иду в боевом строю за Генкиной машиной. У нее бортовой номер «113», у моей — «114». Мне совсем непонятен смысл нашей скачки по чертовскому бездорожью, но, наверно, так и надо.