Побратимы
Шрифт:
К утру пошел дождь. Зденек Тримбуляк, сменивший Ковальского на посту наблюдателя, не узнал своей огневой. Тополиная куртина стояла посреди вспаханного, отливавшего чернотой поля. Из блиндажа доносился переливчатый храп, бульканье. Крепко спит капрал Вайда. Да и то сказать — потрудился. Целую ночь. Эвон какой клин вспахал да засеял! Гречиха тут теперь расти будет. Придумал же, жешовский мужик. Пусть поспит теперь.
Однако спать Вайде долго не пришлось. На огневую прибежал капитан вместе с командиром взвода. Немедленно поднял Вайду. И что тут началось, Езус Мария!
— Немедленно
— Так земля ж пустует, пане капитане, — попробовал вставить Вайда. — А тут и семена, и все такое прочее.
— Война! Понимаете, война идет, а не «все такое прочее»! Менять позицию! Быстро!
Вайда развел руками, дважды пронзительно свистнул, тотчас же из лесу крупным наметом прискакал Стах Лещинский.
— Капрал Вайда! — распорядился командир батареи. — За себя оставьте Ковальского — и ко мне. Ясно?
Они уже успели откатить пушку в лес, когда на черном квадрате, в центре которого стояла тополиная куртина, вспыхнул первый султан разрыва.
— Была бы тебе гречневая каша, капрал, — сердито сказал Вайде взводный. — Додумался — взял, да и демаскировал позицию.
Вайда ничего не ответил. Снял с повозки вещевой мешок, забросил за спину автомат и, ни с кем не попрощавшись, торопливо зашагал в глубину леса.
— Продолжайте, капрал, — повторил генерал, испытующе смотря на Вайду.
Что Вайда должен был продолжать? Что еще хотел услышать от него генерал? Нет уж, тут, наверное, никаким продолжением не поможешь. Трибунал… Вайда решительно шагнул к столу. Генерал, жестом пригласив капрала сесть, раскрыл портсигар, взял папиросу.
— Курите, капрал, — он пододвинул портсигар Вайде.
— Извините, некурящий, — сказал он.
Генерал достал трофейную зажигалку, прикурил. В свете маленького язычка пламени Вайде опять показалось очень знакомым лицо генерала.
— А ведь мы с вами встречались, капрал, — словно прочитав мысли Вайды, сказал генерал. — Не помните?
Вайда отрицательно покачал головой.
— А я вот узнал вас сразу, — генерал устало улыбнулся, затягиваясь папиросой. — У вас же еще два брата, по-моему, служат? Помните, вы все трое рассказывали о себе писательнице?..
Ну как же, он хорошо помнит тот день. Это было незадолго до принятия присяги в Сельцах. К ним в батарею пришла известная писательница — полька, живущая в России. Она была в полковничьем мундире. Писательнице кто-то сообщил о трех братьях-поляках, и она собиралась написать о них в газету. Вайда в тот день был дневальным, и подпоручник Порембский освободил его от наряда, чтобы писательница могла потолковать со всеми троими сразу. С нею был тогда мужчина лет сорока в штатском.
— Так это были вы, товарищ генерал? — догадался Вайда.
— Выходит, что я.
Вайде хотелось спросить, пригодились ли писательнице их рассказы, но не решился. Сказал хрипловато:
— Братьев нет у меня больше, пане генерале… Не довелось им дойти
От глубокой затяжки на генеральской папиросе вспыхнуло пламя. Он закашлялся. Вайда посмотрел на худое, скуластое лицо генерала, ввалившиеся глаза, и ему почему-то стало очень жалко этого, судя по всему, больного человека. «Зачем же он курит?» — подумал Вайда. Вот и отец, наверное, все так же кашляет от курева. Сколько лет он не видел отца? Может, и в живых нет: письма-то не приходят. А уж пора бы.
На службу Вайду, как резервиста, призвали в августе тридцать девятого, перед самой войной. Он попал в уланский полк, в котором служили оба его брата. Первого сентября началась война. А спустя два дня их полк уже не существовал как боевая единица. В первом же бою почти все офицеры во главе с командиром бросили часть на произвол судьбы. Полк был пленен. На завтрак — похлебка из бурака, в обед — то же самое, вечером — какая-то зловонная бурда, издевательски именуемая кофе…
Через месяц с лишним, когда наступили холода, братья совершили побег.
Сколько им пришлось пережить, поскитаться по свету, прежде чем они добрались до Бессарабии! Сквалыга — управляющий богатым поместьем (самого хозяина они ни разу и не видели — он жил в Бухаресте) — за еду и ночлег взял трех беспаспортных «бродяг поляков» на барские виноградники. Там, в Бессарабии, нежданно-негаданно закончились мытарства братьев: в августе сорокового года Бессарабию освободила Красная Армия.
А потом снова война. И с первых дней все трое ушли на фронт в Красную Армию. А когда было объявлено о формировании польской дивизии в Сельцах…
Впрочем, все это известно генералу, коли он помнит встречу братьев Вайда с писательницей.
— Так что же, капрал, нечего добавить про свою огневую позицию? — прервал затянувшееся молчание генерал.
— Пане генерале… — Вайда встал. Воспоминания о пережитом придали ему смелость. Будь что будет, решил Вайда, но сколько же можно таить в себе, стесняться того, о чем думал всю свою жизнь? Что ему надо в жизни? Каких-то богатств несметных? Хором каменных? Езус Мария, ничего этого ему не надо. Зачем? Он — простой крестьянин, сын бедного деревенского сапожника. Его отец всю жизнь мечтал о своей полоске земли, которая могла бы кормить детей. Эту отцовскую мечту с той поры, как начал батрачить в поле, стал считать своей собственной и Вайда. Полоску земли… Чтобы трудиться на ней, пусть до седьмого пота, днем и ночью, да только б знать: для себя все это, не для тех, кто гребет жар чужими руками…
Видел Вайда, живя в России перед войной, труд людей на земле. «С песней люди работают, понимаете, пане генерале?» Все сообща, все вместе, дружно. У них машин полно, у них государство мужикам помогает. А у нас — ну пусть будет на первый случай своя полоска у каждого из таких, как Вайда. Разве это плохо? А потом можно и дальше пойти. Потом — и песни родятся. А пока — земли, своей земли…
Генерал не промолвил ни слова, слушая горячую, сбивчивую исповедь — иначе и не назовешь! — капрала. Папироса в его руках давно потухла.