Шрифт:
Annotation
В книге "Поцелуй на морозе" Анджей Дравич воссоздает атмосферу культурной жизни СССР 1960-80 гг., в увлекательной форме рассказывает о своих друзьях, многие из которых стали легендами двадцатого века
AНДЖЕЙ ДРАВИЧ
ОБ АНДЖЕЕ ДРАВИЧЕ И ЕГО КНИГЕ
ОТ АВТОРА
КАК ДО ВСЕГО ЭТОГО ДОШЛО
ПЕРВЫЕ УРОКИ НА МЕСТЕ
УРОК СОВЕТСКОГО ЯЗЫКА
«БОЛЬШОЙ ТЕАТР ЖДЁТ ТЧК ПРИЕЗЖАЙТЕ СКОРЕЕ ТЧК ПЕРВУХИН»
ПАРТИЯ СТУЧИТ КУЛАКОМ ПО СТОЛУ
В РОССИИ – В ГОСТЯХ
ЛИЦА МОИХ ДРУЗЕЙ
ДВЕ ВСТРЕЧИ
Встреча первая. Иван Федорович
I
II
III
Встреча
I
II
III
ПОРОЙ НЕ ВЫХОДИЛО
«ИМЕТЬ ХОРОШУЮ ВДОВУ…»
«ЯВНЫЕ, ТАЙНЫЕ, ОБОЕГО ПОЛА…»[14]
УЛИЦЫ ЛЕНИНА И ОСТАЛЬНЫЕ
Деревенское приложение
ВСЛЕД ЗА БУЛГАКОВЫМ
ПО КИЕВУ…
…И ПО МОСКВЕ
ПРЕЖДЕ ЧЕМ ЗАХЛОПНУЛАСЬ ДВЕРЬ
КАК ОБСТОИТ ДЕЛО СЕЙЧАС
МОЯ МОСКВА: ДУХ И ТЕЛО
На Арбате
ТЯЖЕСТЬ СУЩЕСТВОВАНИЯ
ВОЛНЕНИЯ, ДОРОГА И ДВЕ СВЕЧКИ
1
2
ГРУЗИЯ КАК ФОРМА
1
2
3
4
5
МОЙ СОБСТВЕННЫЙ УЗЕЛ
notes
1
2
3
4
5
6
7
8
9
10
11
12
13
14
15
16
17
18
19
20
21
22
AНДЖЕЙ ДРАВИЧ
ПОЦЕЛУЙ НА МОРОЗЕ
Максим Мальков
ОБ АНДЖЕЕ ДРАВИЧЕ И ЕГО КНИГЕ
Книга польского писателя, переводчика, критика, эссеиста, публициста, общественного деятеля Анджея Дравича (1932 – 1997) «Поцелуй на морозе» (1990), как подсказывает её название, посвящена любви. Любви к той демократической, свободолюбивой, восставшей против тоталитаризма и насилия России, которую открывал для себя (а потом и для других) в берутовской Польше молодой варшавский филологполонист, несмотря на старания властей вырастить его правоверным янычаром сталинщины и ждановщины. Национальный и собственный жизненный опыт позволил ему увидеть трагический контраст потухшего взгляда Маяковского и выдавленного из его горла «Хорошо!», картонного изобилия «Кубанских казаков» и возрожденного в советской деревне крепостничества. Свой выбор – выбор любимой им России Александра Герцена, Анны Ахматовой, Михаила Булгакова, Андрея Платонова – Дравич сделал и благодаря своим русским друзьям, выразительные и психологически тонкие характеристики которых – главное в этой книге мемуарных очерков. Это создатель «нового и великолепного поэтического мира» Иосиф Бродский, друг Дравича с далекой ленинградской поры «полутора комнат», посвящавший ему затем шутливые польские и драматические англоязычные стихи (их беседы запечатлены в документальном фильме «С Бродским в сумерках»). Это сердечно близкие ему «приятели-москали» («Лица моих друзей»): «Вот крепкоскулый, с терпким чувством юмора, словно бы уже преждевременно «высунувшийся» на Запад «красный Хемингуэй» – Вася Аксёнов. Ослепительно улыбающийся, тогда черноволосый, а теперь седой Володя Войнович. Меланхоличный Жора Владимов, объясняющийся охотнее междометиями, чем словами, скрывающий интеллектуальную изощренность под внешностью портового грузчика… И сократовский лоб Дэзика Самойлова… Цветаевская чёлка Юнны Мориц и открывшая рот в бесконечной птичьей трели Белла Ахмадулина.
Упомянутый Дэзик (Давид) Самойлов, написав когда-то:
«И только мужество и нежность
От пустоты спасают нас…»,
словно специально обозначил главные признаки повествовательной манеры автора «Поцелуя на морозе»: «…Из всех русских женщин (кроме одной, на которой я женился) всего дороже для меня старушки. С морщинистыми лицами, дряблой кожей, редкими волосами, астматическим дыханием, шаркающей походкой. Согбенные под тяжестью креста русской судьбы, они несут дальше драгоценную память об усопших. Я склоняюсь, как прежде, к их рукам и целую их, как реликвии » («Иметь хорошую вдову…»).
«Выдавливать из себя раба» польскому русисту помогло в первую очередь чтение тех книг, которые в 5-й или 6-й копии «самиздата» портили зрение, но будоражили ум и совесть: «Ночные и дневные часы, проведённые за чтением таких книг, как «Всё течёт» Гроссмана, «Раковый корпус» и «В круге первом» Солженицына, «Чевенгур» Платонова, «Воспоминания» Надежды Мандельштам, были неповторимым временем эмоциональных и духовных потрясений. Я вставал, пошатываясь, от письменного стола, мир вокруг меня ходил ходуном и давил свинцовой тяжестью, в голове шумели бессонница и пляска мыслей, лопались, как мыльные пузыри, остатки иллюзий… Мне тогда оказали доверие. Россия подарила мне лучшую часть себя… Это доверие я буду оплачивать в течение всего того времени, что у меня осталось…»
Анджей Дравич выполнил своё обещание – его переводы книг М. Булгакова («Мастер и Маргарита», «Роковые яйца», «Записки на манжетах» и пр.; монография «Мастер и Дьявол» – 1987, на англ. – 2001), А. Платонова («Котлован»), Г. Владимова («Верный Руслан»), В. Быкова («Сотников»), Вен. Ерофеева («Москва-Петушки»), Б. Окуджавы, И. Бродского и др. сделали достоянием польской и международной аудитории те произведения нашей литературы, которые всколыхнули сознание общества и обрекли на поражение реваншистский путч 1991 года.
С автором этой книги можно соглашаться или нет, но неоспоримы благородство и значение поставленной им перед собой цели – «Моим стремлением было пробиться к чуть большему пониманию между Польшей и Россией. Или, скорее – к чуть меньшему непониманию… Я знаю лишь, что мы обречены друг на друга, а что с этим приговором судьбы сделаем, зависит и от них, и от нас – поляков… Вместе размышляя о нашем общем будущем, постараемся быть лучше и мудрее, чем люди, действия которых продиктованы саднящими обидами прошлого».
Анджей Дравич ушёл из жизни в день рождения своего любимого русского писателя Михаила Афанасьевича Булгакова (15 мая). Булгаковскую главу «Поцелуя на морозе» он заканчивает словами прощания с могилой автора «Белой гвардии» на Новодевичьем кладбище: «Я уходил, чтобы вернуться. Уходя, оставался».
Важно, чтобы теперь, уйдя навсегда, он оставался с нами…
Моей жене Вере
ОТ АВТОРА
«Россия!
Ты вся – поцелуй на морозе!»
В. Хлебников
Все началось с самой банальной констатации: время уходит, мое поколение стареет. А из этого следовало, что людям более молодым, с которыми постоянно приходилось иметь дело, изрядная часть моей жизни не была дана «ни в каких ощущениях». А уж жизни русской – вдвойне, по причине ее непохожести, экзотичности. Рассказы о ней слушали как сказку о железном волке.