Под Баграмом
Шрифт:
Халькистское командование Баграмской авиабазы фактически не признавало парчамистское провинциальное руководство. Попытки партийных советников как-то свести их вместе и примирить — ни к чему не приводили.
Помню ещё одну интересную ситуацию, уже не связанную с фракционной борьбой. В связи с длительным отсутствием командующего царандоя исполнять его обязанности должен был его заместитель — толковый, опытный офицер. Секретарь же провинциального партийного комитета и губернатор неоднократно говорили мне, что его нельзя оставлять за командующего, что он, мол, не надёжный. Потом выяснилось, что этот человек, как кадровый полицейский, до апрельского переворота 1978 г., когда члены НДПА были в подполье, выполняя служебные обязанности, вёл розыск скрывавшегося от властей нынешнего секретаря НДПА в одной усадьбе и тот вынужден был спрятаться в куче кизяка. Вёл он розыск и губернатора, когда тот был на нелегальном положении.
Говоря о фракционных распрях, должен заметить, что
О языках и переводчиках
Трудно работать за границей, не зная местного языка, а в боевой обстановке — особенно. Надо действовать быстро, а вместо этого получается длинный диалог: твой вопрос, потом его перевод, потом ответ, потом его перевод и т. д. Переводчиками у нас были офицеры милиции из Таджикистана, Узбекистана. Те из них, кто владел «дари», в целом справлялись с переводом. Второй же государственный язык Афганистана «пушту» они не знали совершенно. Да и дари некоторые переводчики, особенно узбеки, владели неважно. Из-за незнания языка я постоянно чувствовал недостаток необходимой для работы информации, не говоря уже об информации, касающейся обычаев, истории, быта страны.
Бывали и казусы из-за неправильного перевода. Как-то через переводчика ко мне обратился начальник одной из служб царандоя. Суть его обращения была переведена мне так: «В службу добавили штаты, а размещать дополнительных сотрудников негде. Мы запросили начальство в Кабуле как быть, оттуда ответили: вместе с советниками составьте проект и стройте здание». Я говорю переводчику — здесь что-то не так, не может быть, чтобы меня плюс ко всему другому сделали ещё проектировщиком и строителем. Переводчик долго ведёт с афганцем уточняющий разговор, а потом смущённо делает новый перевод, из которого следует, что штаты в службу действительно добавили, но не было функциональных обязанностей для новых сотрудников, они запросили Кабул, а оттуда ответили, что составьте, мол, обязанности вместе с советниками.
Должен сказать, что переводчик в чужой стране — фигура. Он, владея языком и общаясь с афганцами, всегда знает больше тебя — руководителя. Переводчики хорошо это понимали и знали себе цену. Их переводы, особенно на различных собраниях, где говорились речи, немало зависели от их личных симпатий-антипатий к говорившему речь. Я не раз замечал, что заранее подготовленная пространная речь иногда переводилась двумя-тремя фразами и наоборот, краткая речь переводилась обстоятельно, витиеватыми фразами в восточных традициях. Немолодой уже переводчик партийного советника интеллигентный Гулом Хайдар — заведующий отделом одной из газет в Душанбе, с которым у меня были хорошие отношения, обычно после подобного мероприятия говорил мне: «Я, Федорович, красиво перевёл Ваше выступление». Из переводчиков нашей группы лучшим был Мирали Гафуров — и по знанию языка, и как самоотверженный офицер, и как надёжный товарищ. Я его часто вспоминаю. По моим рассказам и фотоснимкам его знает и мой сын Володя. К несчастью, с распадом СССР в Таджикистане сложилась такая же ситуация, как тогда в ДРА, и много лет от Мирали нет никаких известий, хотя обычно под Новый Год он всегда звонил мне. Не ответил он и на мои открытки. Боюсь за судьбу этого хорошего человека.
К концу второго года службы я и сам уже мог читать афганский цифровой материал, улавливать тему разговора афганцев между собой на дари. Замечал, что и командующий царандоя, когда мы выясняли какой-либо служебный вопрос по-русски, иногда вмешивался, не дожидаясь перевода, т. е. было видно, что он понимал, о чём мы говорили.
Связи России, Советского Союза и Афганистана — давние и тесные. Многие афганцы, прежде всего военные, учились у нас, работали в Афганистане наши специалисты. Так что русский язык там достаточно распространён. Когда же в Афганистан пришла многотысячная советская армия — освоение русского сильно ускорилось. Афганцы, кстати, возможно, из-за того, что их головы, как у детей, мало замусорены различной информацией, очень быстро и хорошо усваивали русские слова, целые предложения, нередко нецензурные, и часто козыряли ими, не вполне понимая смысл. Когда я прибыл в Газни, около губернаторского дома встретился афганский парнишка, который, пожимая руки, бойко тараторил: «Здравствуй товарищ как дела за…ись». Многие торговцы объяснялись по-русски, по крайней мере, на тему «купи-продай», вполне прилично.
После Афганистана мне стало понятнее, почему многие языки, в том числе русский и дари называют индоевропейскими. Действительно в языках немало общих корней, похожих звуков, названий. Скажем на дари «старший» — «сар» ассоциируется с русским «царь», «четыре» на дари — «чор», знамя — «парчам» похоже на русское название ткани — «парча». Бронемашина, БТР, звучит как «зэрипуш», где «зэри» — броня, «пуш» — покрытый, возникает ассоциация с русскими «пух, пушистый», тоже означающими какое-то покрытие. Эти общие
Мушоверы (советники)
Служили мы в Афганистане по два года, состав группы менялся по мере отъезда отслуживших положенный срок. Самые хорошие воспоминания остались у меня о моих тогдашних сослуживцах Мирали Гафурове, москвичах Юрии Михайловиче Выскубе и Валерии Ивановиче Черниковиче, Алексее Сергеевиче Анощенкове из Новосибирска, Богдане Емельяновиче Данильчуке и Григории Николаевиче Березюке с Украины, Абдуманоне Саидове из Узбекистана. Я благодарен им за проявленную стойкость, мужество, безотказность в работе, товарищескую поддержку. Экстремальная обстановка быстро обнажала как хорошие, так и плохие качества людей. Я покривил бы душой, сказав, что все без исключения были образцовыми в работе и поведении. Были злоупотреблявшие спиртным. Один из советников по политработе, когда надо было ехать в Панджшерское ущелье, смалодушничал, заявил, что завтра полетит туда вертолётом, а сам быстренько лёг в медсанбат — явно проявил трусость. Учитывая, что он к тому времени прослужил в ДРА более года, делая скидку на трудности службы и щадя его самолюбие, я смолчал об этом, а перед его отъездом в Союз даже взял грех на душу, представил его к награждению. Находясь в Кабуле, он, однако, пошёл к начальству жаловаться, что я представил его к медали, а не к ордену. Пришлось напомнить ему о проявленном «героизме», назвать всё своими именами. Не поддержало его и кабульское начальство.
Надо сказать, что без семей в трудной обстановке, вдали от Родины люди несколько дичали. Случались интриги и ссоры по никчёмным поводам, а то и без них, неадекватные проявления гнева, злобы, факты бесцельной ожесточённой стрельбы в небо, когда человек выпьет. Однажды, приехав в Чарикар, мы обратили внимание на высыпавшиеся окна домов, дуканов на центральной улице. В царандое выяснили, что это последствие стрельбы из танкового орудия (кто присутствовал при орудийной стрельбе, знает, насколько это громко, могут лопнуть не только стёкла, но и барабанные перепонки). Советский офицер, на приличном подпитии, вспомнил погибшего товарища и с руганью и слезами послал из центра города в сторону гор несколько снарядов «этим сволочам душманам». Один снаряд повредил дальний пост царандоя. Жертв, к счастью, не было, и мы ограничились воспитательной беседой с провинившимся. Всё это — способы «спустить пар», накапливавшийся от отрицательных эмоций, стрессов. Многие отпускали бороды, я в том числе. Некоторые отдавали оставшиеся без употребления тепло и ласку своих душ братьям нашим меньшим: растили щенков, обезьянок, а наш радист Данильчук даже сумел крепко подружить собаку и котёнка, за которыми ухаживал. По рассказам сослуживцев (сам не видел), в одном из воинских подразделений была дрессированная обезьянка, которой дали имя, сшили и одевали военную форму. На потеху окружающих, когда задавался вопрос, скоро ли дембель, обезьянка делала жесты, означающие крайне отрицательное решение этого вопроса.
Мы каждодневно и в целом неплохо взаимодействовали с советнической группой КГБ СССР при отделе ХАД провинции, многие вопросы решали совместно общими усилиями: я, старший группы КГБ, партийный советник. Хорошие деловые отношения были у меня с руководителями советнических групп других ведомств: Лекаревым Владимиром Матвеевичем, Чуриным Владимиром Васильевичем, Рязановым Леонидом Алексеевичем, Голубцовым Иваном Ивановичем, Журавлёвым Сергеем Ивановичем. Не повезло мне на партийных советников, которых за время моей службы в провинции сменилось трое. С первым я проработал около месяца, он был с некоторыми особенностями, но в целом человек неплохой. Двое других были малосведущими и амбициозными людьми, особенно последний, и от него в той сложной обстановке был только вред.
В отличие от нас партийные советники служили в Афганистане не два, а лишь один год. Пока прибывший партийный советник чуть-чуть вживался в новые условия, приноравливался к необычной обстановке, подходило время уезжать, и приезжал новый, совершенно «зелёный» в афганской ситуации человек. На совместных совещаниях в Кабуле нам официально объявили, что в Афганистане советники разных ведомств, в том числе партийные, равноправны и не подчинены друг другу. Несмотря на это, привычные советские стереотипы заносили новеньких партсоветников на руководящую и направляющую стезю, они не хотели прислушиваться к более сведущим и имеющим большой опыт работы в ДРА советникам других ведомств, пытались всем командовать, всем приказывать. Последний из партсоветников — секретарь горкома из небольшого киргизского города без конца собирал нас на многочасовые совещания, состоявшие в основном из его некомпетентных пустопорожних разговоров. В ответ на наши протесты шумел, что у него в горкоме в приёмной генералы ожидали, развивал затем идею о большой воспитательной роли такого ожидания. Слушать эту чепуху было противно.