Под соусом
Шрифт:
Дик молча смотрит, попивая шампанское.
— Ловко у тебя выходит.
— Спасибо.
Все мое внимание уходит на то, чтобы не промахнуться и не пропороть ножом ладонь.
— А где ты все-таки работаешь?
— В «Такоме».
— Ее хвалят.
— Кормят неплохо.
— Может, как-нибудь заеду.
— Заезжай.
— Ну, я пойду, если ты не против.
Не против? Почему я должна быть против? Я останусь здесь и буду работать до одурения, потому что так я и живу! Я вкалываю! В отличие от некоторых любителей шампанского в мокасинах с кисточками — не будем называть имен.
Вообще-то я предпочитаю общество
Когда я захожу в гостиную, Джулия в соблазнительной позе восседает на рояле и под аккомпанемент загадочного женоподобного типа поет «Воспоминания». Аудитория внимает, не сводя с нее благоговейных взоров. Смотрится она бесподобно. Билли в уголке нашептывает Мигелю на ушко нежные глупости, Люсинда приклеилась к Дику, вид у нее довольный, словно у кошки, которая проглотила канарейку.
Никто и не заметил, как я выскользнула за дверь.
Понедельник. Моросит дождик. Я еду по Восьмой улице в «Астор» — самую что ни на есть распаршивую в городе парикмахерскую. У меня длинные, непослушные курчавые волосы — кому такие нужны на кухне? К тому же небольшая встряска мне не повредит. Нужно отвлечься от мыслей, что удача повернулась ко мне спиной.
Пристегнув велосипед к знаку «Стоянка запрещена», я захожу в салон и стряхиваю свою непромокаемую куртку. Внутри так тепло, что стекла запотели, а светильникам на потолке не под силу рассеять мутно-белый полумрак.
В «Астор» предварительная запись не требуется; мастера обоих полов, в основном иностранцы, скучают в креслах, треплются или просматривают журналы в ожидании жертв. Лишь некоторые стоят над клиентами, жужжат машинки. Ист-Виллидж. Ну и что? Мне нужна дешевая стрижка, а здесь, говорят, берут всего двенадцать баксов.
Меня направляют к свободному мастеру, женщине по имени Овид, как гласит значок на лацкане ее униформы, и та интересуется, чего бы мне хотелось. Вместо ответа протягиваю вырезку из журнала «Вот»: снимок истощенной бродяжки с желтыми, как у синицы-гаички, коротенькими перьями вместо прически. Очень надеюсь, это как раз то, что мне надо для преображения.
— Вы думай так?
Я киваю.
— Отшен короткий, так?
— Так.
Меньше чем за минуту она срезает сантиметров двадцать. Волосы летят на пол, засыпают мой клеенчатый нагрудник. Вот и все. У меня вспотели руки. Я так взволнована, раздражена и испугана, что сердце колотится как сумасшедшее, а подмышки взмокли от пота. Пальцы Овид то и дело задевают мою шею, и каждый раз, когда они попадают на какую-то нервную точку, голова непроизвольно дергается, будто я страдаю припадками.
Волосы уже торчат над ушами. Парикмахерша опять сбрызгивает их водой (шампуня здесь не держат), включает машинку и приступает к делу. Чем дольше жужжит машинка, тем яснее становится, что артистическая натура парикмахерши не восприняла картинку из «Вог». Вероятно, наше понимание стиля расходится: в зеркале я вижу совершенно не то, что мне грезилось.
Результат убивает. Больше всего моя голова похожа
Пабло и Хавьер приветствуют меня обычным «Hola, сото est^as, chica?», но прическу никак не комментируют. Хоакин же без обиняков заявляет:
— Милая, я дам тебе телефон своего парикмахера. Это нужно исправить.
— Совсем плохо, да?
Этого я и боялась. Но ведь никогда не поймешь, насколько все ужасно, пока не скажет кто-нибудь со стороны.
Хоакин вежливо поправляется:
— Да нет, не то чтобы плохо, — и, наклонившись к моему уху, шепчет: — Ты же не лесбиянка, нет?
— Нет.
— Я так и думал. Тогда тебе ни к чему расхаживать в таком виде. Иначе девицы из «Каббихоула» [30] прохода не дадут! Ты ведь недалеко оттуда живешь, в Вест-Виллидж?
Я киваю, кладу бумажку с номером парикмахера в карман куртки и повязываю косынку. Весь вечер я поглощена навязчивой идеей: исправить прическу.
Слава богу, хоть Ноэль орет меньше обычного. Со мной он, конечно, не откровенничал, но я расспросила менеджера: Ноэль, оказывается, предложил Дэнни открыть ящик, где тот держит инструменты, там нож Хавьера и нашелся. О’Шонесси сочинил какую-то неубедительную отговорку, вроде «случайно прихватил из посудомоечной машины», на что шеф, похоже, не купился. Уж не знаю, что там между ними произошло, только вид у нашего клептомана пришибленный.
30
Клуб в Вест-Виллидж, популярный среди лесбиянок.
В конце концов я решаю, что не стану втридорога платить за собственную ошибку. В «Асторе» мою голову изуродовали, пусть там же ее приводят в порядок.
На следующий день я возвращаюсь туда и попадаю к женщине по имени Ольга.
— Кто это сделал? — пугается она, как будто наткнулась в темном закоулке на мое истекающее кровью тело.
— Злодейку я здесь не вижу, но помню, как ее звали — Овид.
— Гречанка. — Ольга с отвращением качает головой. — Так коротко!
— Знаю.
— Могу попробовать исправить, но останется вот столько, не длиннее, — она показывает пальцами два-три сантиметра.
Я говорю: делайте что хотите, главное — укоротить сверху, сделать все ровнее и, по возможности, стильнее. В итоге я все равно нисколько не похожа на крутую оборванку из «Вог». Скорее на несчастную, одутловатую жительницу зимнего Нью-Йорка.
— У волос есть один плюс, — бормочет Ольга. — Они отрастают.
Перебродившим пивом несет за квартал. Тротуары в районе мясоконсервного завода лоснятся от жира. Зимой, когда он замерзает, ходить здесь становится небезопасно.