Под соусом

Маккоуч Ханна

— Ты что творишь, извращенец? Трахаешь сам себя? — верещу в трубку.

Сопение прекращается, на том конце провода молчат.

— ДА?!

Тихое «Нет».

— Сколько тебе лет? — интересуюсь строго.

Щелк — и отбой.

На мне прозрачный белый топик на бретелях и свободные шорты, не скрывающие огромного иссиня-черного пятна на бедре. Я вглядываюсь в окна напротив, пытаясь выяснить, не изучает ли меня кто-нибудь в подзорную трубу. Вроде нет. Я почти никогда не задергиваю штор. А что, в самом деле: если мне нравится наблюдать за другими в личной обстановке, почему я должна лишать их удовольствия видеть, как я валяюсь на диване, пялюсь в ящик и глушу дешевое вино? Пусть им будет не так одиноко.

Перезваниваю Билли:

— Прости,

мне очень стыдно.

— Еще бы, — лаконично отзывается он.

— Мне только что звонил один из этих типов, что пыхтят в трубку, представляешь?

Билли оживляется, на мой взгляд, довольно неприлично:

— Да ты что-о-о?!

— Честно. Как, по-твоему, мне надо было испугаться?

Мне нравится думать, что у меня железные нервы, но тогда я чуть не свалилась с дивана.

— Тебе-то?! Несгибаемой атаманше? Ножик достань — и все дела. Или нет, помнишь, ты мне показывала секач для мяса? Стоит только им помахать — никто тебя и пальцем не тронет.

Повесив трубку, я ковыляю к двери, где рядом с зонтами, под вешалкой, стоит мой ящик с ножами. Прижав к груди тяжелый нож для мяса, возвращаюсь на диван как раз к титрам «Интриг»: по невероятно зеленым лугам Южной Калифорнии несутся лошади, целые табуны лошадей. Они сняли семь пробных серий «Интриг» под Лос-Анджелесом, и теперь ждут реакции зрителей, чтобы понять — продолжать съемки или бросить это дело к чертям. Потому Джулия и торчит на Манхэттене (в опасной близости от меня), собирает друзей у ящика и детально объясняет каждую свою сцену. Как-то раз и я попала на эти посиделки. Вся ее свита — большей частью мужики, в основном голубые, выдавали убедительные охи и ахи, будто смотрели классику мирового кинематографа, вроде «Унесенных ветром» или «Апокалипсиса сегодня», а не мыльную дрянь, которую явно передрали с «Династии». Но Джулии необходимо, чтобы ей пели дифирамбы. Она красива и небесталанна; знает об этом и в то же время не знает. Если вы понимаете, о чем я.

Моя мать, Джулия Митчнер, наполовину «доктор Куин — женщина-врач», наполовину Линда Эванс [25] (можете себе это представить?), сжимает стройными, мускулистыми ногами золотистую лошадь с белой гривой. Длинные обесцвеченные волосы полощутся на ветру, белая рубашка просвечивает, слегка поношенные джинсы смотрятся в меру небрежно и потому — стильно. Надо отдать этой женщине должное, ездить верхом она умеет.

Джулия получает кучу денег за то, что весь день скачет по калифорнийским просторам на голливудских лошадках, а я за сотню в день рублю петрушку в душной кухне без окон. Мне так завидно, что смотреть не хочется. Хотя это очень красиво, — видимо, кроме нее никто из актеров ездить верхом не умеет, и ее выставляют напоказ: в половине кадров она на лошади.

25

Актриса, игравшая миллионершу Кристл Кэррингтон в «Династии».

Ее киношный муж (начинавший сто лет назад в «Днях нашей жизни») чуточку похож на Дэвида Хассельхофа [26] — представительный, но коварный богач. А Джулия — простосердечная и сексапильная страдалица. Их дети (в реальности не намного моложе своих телеродителей) постоянно попадают во всевозможные межрасовые и бисексуальные неприятности.

Опять звонок. Ни за что не возьму трубку, хватит с меня сопения. Пусть отвечает автоответчик.

— Котенок? — Опять Джулия. — Котенок, ты дома? Ладно, где бы ты ни была, очень надеюсь, что ты меня смотришь. Хочу попросить тебя об одолжении. Я заказала такие карточки… ну, знаешь, с датой и временем выхода серий в эфир. Очень элегантные. Я пришлю несколько штук, раздай их друзьям в ресторане, ладно? По почте отправлю, швейцара-то у тебя нет.

26

Американский актер (р. 1952), сыгравший в «Спасателях Малибу».

Бииип!

Она думает, я на автобусной остановке живу? Представляю себе

эти элегантные карточки: неприкрытое тщеславие, выписанное золотыми буквами на глянце. Ей-богу, руки хочется на себя наложить. Знает ведь, что дочь вкалывает как проклятая на одну квартплату, а сама с легкой душой разъезжает в новеньком «мерседесе» с откидным верхом. И я еще должна рекламировать ее фильм? Самое печальное, что так оно и получится.

Я провожу рукой по лезвию ножа и мечтаю раствориться в ночи, чтобы никто никогда обо мне не услышал. На Фиджи, к примеру, переехать или в Бомбей. В морозилке у меня полтора килограмма мороженого — «Кофе Хит Бар», «Мятно-шоколадное» и «Чабби-Хабби». Мои лучшие друзья.

Приглушив «Интриги», иду на кухню. Взгляд остекленевший, ничего не соображаю, ни о чем не могу думать, кроме прохладного, сладкого, сливочного, только меня ожидающего счастья. Лихорадочно достаю все три коробки, зачерпываю по две ложки из каждой и набиваю в кофейную кружку. Доковыляв обратно до дивана, я не торопясь, с чувством смакую лакомство, тщательно разжевываю хрустящие вафельки в арахисовом масле, мятно-шоколадное печенье, карамель. Сахар наполняет все мое существо, а сливки… о-о-о! Я чувствую себя ребенком, сосущим материнскую грудь (метафора основана не на воспоминаниях, а исключительно на фантазии). Ну наконец-то! Какое облегчение! На экране — Джулия крупным планом на террасе своего огромного особняка. Она с тоской смотрит на горы. Ее муж Эдгар только что укатил на своем «порше».

В воскресенье я просыпаюсь обожравшейся, с чувством полнейшего к себе омерзения. К несчастью, именно в это время я обычно инспектирую саму себя в голом виде. Ну-с, что мы сегодня имеем?

На работе, понятно, удержаться от еды невозможно. Но в последние дни я постоянно что-то жую и вне кухни. Видимо, жратва мне нужна, чтобы приглушить тоску. В целом тело у меня не безнадежное. Грудь немного маловата, но после того, как мне минуло восемнадцать, я уяснила, что это плюс. Вид стоя и спереди не так плох, но если усесться на унитаз, живот складывается в два дряблых валика жира. Внутренняя сторона бедер пошла целлюлитными вмятинами, а задница в ярком свете ванной (я притащила стул и забралась на него для полного обзора) похожа на жуткую рожу Фредди из «Кошмара на улице Вязов». Я напрягаю ягодицы и прощупываю бедра от боков до желеобразной массы, которую представляет собой моя задница. Я мну ее, щиплю, сжимаю-разжимаю мышцы, пока окончательно не наполняюсь ненавистью к своему телу. В жизни больше не разденусь. Всему виной мороженое, будь оно проклято. Ну почему я не могу остановиться? В чем проблема? Слабое, слабое я существо. Джулия вечно твердит, что я не имею понятия о дисциплине, что у меня нет силы воли. И сейчас с ней трудно не согласиться. Полное ничтожество, вот ты кто, Лейла. Скажи спасибо, что тебя взяли на салаты, и угомонись, лучшей участи ты и не достойна.

Расцеловав меня в щеки и поставив цветы в вазу, Билли хлопает в ладоши:

— Люди!

Вся комната — толпа мужчин и несколько избранных женщин, мне не знакомых, замолкает.

— Позвольте представить вам мою почетную гостью, прелестную мисс Лейлу Митчнер!

Кивки, улыбки.

Квартира Билли могла бы стать образцом для хозяйки особняка в фешенебельном Верхнем Ист-Сайде, хотя он живет в Верхнем Вест-Сайде (что тоже весьма неплохо). Подвязанные толстыми золотыми шнурами шикарные полосатые гардины на восьми окнах от пола до потолка сочетаются с уютными диванчиками по обе стороны камина. На стенах в продуманном порядке развешаны писаные маслом сцены из охотничьей жизни.

Даже если бы Билли не был редактором журнала «Дивас», все равно он жил бы не хуже. Еще до женитьбы на наследнице огромного состояния Рейнольдсов его отец сделал миллионы на продаже одежды. Билли получает в квартал больше дивидендов, чем многие преуспевающие семьи тратят на жизнь за два года. Сегодня на нем дорогие, свободного покроя темно-серые брюки и фиолетовая рубашка от «Брукс Бразерс», выгодно оттеняющая его каштановые волосы и веснушки. Я одета как обычно — джинсы, свитерок с «хомутом» и высокие замшевые ботинки шоколадного цвета, без каблуков.