Под стягом победным
Шрифт:
– Мари, дорогая, может быть, этим займется Феликс? Ладно, очень хорошо, как тебе угодно, – сказал хозяин. – Прошу садиться, господа. Вина, Феликс.
Хорнблауэр и Браун опустили Буша на стул перед огнем. Он валился от усталости, пришлось его поддерживать. Хозяин сочувственно прищелкнул языком.
– Поторопись, Феликс, тебе еще надо приготовить постели. Бокал вина, сударь? А вы, сударь? Позвольте мне.
Женщина, которую он назвал Мари, встала с колен и неслышно удалилась. Огонь весело потрескивал под батареей вертелов и котлов. Однако мокрого до нитки Хорнблауэра колотила дрожь.
– Вам надо переодеться в сухое, – сказал хозяин. – Если позволите…
Вошли дворецкий с Мари, неся одежду и одеяла.
– Прекрасно! – воскликнул хозяин. – Феликс, помоги господам. Идем, дорогая.
Пока Хорнблауэр и Браун раздевали и насухо вытирали Буша, дворецкий согревал у огня шелковую ночную рубашку.
– Думал, я уже никогда не согреюсь, – сказал Буш, когда голова его появилась над воротом. – А вы, сэр? Зря вы обо мне беспокоитесь. Может, вы лучше переоденетесь сами? Я себя прекрасно чувствую.
– Сперва мы устроим вас поудобнее, – сказал Хорнблауэр. Была противоестественная радость в том, чтобы заниматься Бушем, отрешась от себя. – Ну-ка посмотрим на вашу ногу.
Зашитая культя выглядела на редкость здоровой. Хорнблауэр потрогал – ни намека на воспаление, из рубцов не сочится гной. Феликс протянул материю для перевязки. Пока Хорнблауэр заматывал обрубок, Браун накинул на Буша одеяло.
– Подымай, Браун. Мы отнесем его в постель.
В холле они остановились, не зная, куда идти. Слева открылась дверь и вошла Мари.
– Сюда. – Она говорила резким контральто. – Раненому я велела постелить на первом этаже. Я подумала, так будет удобнее.
Старая служанка только что вынула из постели грелку на длинной рукоятке, другая укладывала под одеяло грелки с горячей водой. Хорнблауэра восхитила заботливая предусмотрительность Мари. Укладывая Буша в постель, он пытался выразить по-французски свою благодарность.
– Господи, как же хорошо, спасибо, сэр, – сказал Буш.
Они оставили ему горящую свечу и вышли. Теперь Хорнблауэр хотел одного – побыстрее снять мокрую одежду перед жарко пышущим очагом. Он вытерся теплым полотенцем и натянул теплую шерстяную сорочку; согревая перед огнем голые ноги, выпил еще вина. Усталость и холод отпустили, на смену им пришла восторженная, пьянящая легкость. Феликс, согнувшись, держал штаны – Хорнблауэр шагнул в них. Феликс заправил ему сорочку в штаны, застегнул пуговицы. Хорнблауэр не сопротивлялся… Последний раз штаны на него надевали в детстве, но сейчас это казалось как нельзя более естественным. Феликс опустился на колени, чтоб надеть ему носки и башмаки, встал, чтоб застегнуть брошку на галстуке, помог с жилетом и сюртуком.
– Мсье граф и мадам виконтесса ждут господина в гостиной, – сказал Феликс. Удивительно, как он без малейшего намека понял, что Браун принадлежит к низшему сословию. Это было видно даже по той одежде, которую он Брауну принес.
– Располагайся поудобнее, Браун, – сказал Хорнблауэр.
– Есть, сэр, – отозвался Браун, вытягиваясь по стойке «смирно». Черные всклокоченные волосы стояли копной – гребень был один, и причесаться успел только Хорнблауэр.
Он зашел взглянуть
Хозяева сидели у огня в дальнем конце гостиной. Граф встал.
– Сожалею, – сказал он, – что не расслышал имени, которое назвал мой мажордом.
– Капитан Горацио Хорнблауэр корабля Его Британского Величества «Сатерленд», – сказал Хорнблауэр.
– Чрезвычайно рад познакомиться, капитан, – сказал граф, избегая трудных в произношении слов с легкостью естественной в представителе старого режима. – Меня зовут Люсьен Антуан де Лядон, граф де Грасай.
Они обменялись поклонами.
– Позвольте представить вас моей невестке. Мадам виконтесса де Грасай.
– Ваш слуга, мэм, – сказал Хорнблауэр, снова кланяясь, и тут же почувствовал себя неотесанным болваном: как только дело дошло до знакомства, английский оборот сам подвернулся на язык. Он принялся торопливо выискивать французский эквивалент, и, наконец, позорно промямлил «enchante».
У виконтессы были темные глаза в умопомрачительном контрасте с золотистыми волосами. Лет тридцати на вид, она была крепкого, чуть ли не жилистого сложения, и одета в черное шелковое платье, оставлявшее открытыми белые, сильные плечи. Она сделала реверанс и ласково улыбнулась.
– А как зовут раненого господина, которого мы имеем честь принимать? – спросила она; даже Хорнблауэр различил, что она говорит по-французски иначе, чем граф.
– Буш, – отвечал Хорнблауэр, с трудом угадывая смысл вопроса. – Первый лейтенант моего корабля. Слугу, Брауна, я оставил в кухне.
– Феликс о нем позаботится, – вмешался граф. – Чего бы вы хотели, капитан? Поесть? Бокал вина?
– Ничего, спасибо, – сказал Хорнблауэр.
В этом безумном мире есть не хотелось, хотя обедал он полдня назад.
– После такого утомительно пути?
Трудно было бы деликатнее намекнуть на то, что Хорнблауэр недавно явился из снежной ночи, мокрый и оборванный.
– Ничего, спасибо, – повторил Хорнблауэр.
– Вы не присядете, капитан? – спросила виконтесса.
Все трое сели.
– Надеюсь, вы извините нас, – сказал граф, – если мы дальше будем говорить по-французски. Я уже десять лет не имел случая беседовать на английском языке, в котором и прежде был не силен, моя же невестка не знает его совсем.
– Буш, – повторила виконтесса, – Браун. Это я произнести могу. Но ваша фамилия, капитан, очень трудная. Облор… нет, не могу выговорить.
– Буш! Оренблор! – воскликнул граф, словно о чем-то вспомнив. – Вероятно, капитан, вы знаете, что в последнее время писали про вас французские газеты?
– Нет, – сказал Хорнблауэр, – но желал бы знать.
– Тогда извините меня.
Граф взял свечу и вышел, он вернулся довольно быстро, так что Хорнблауэр не успел окончательно смутиться наступившим молчанием.