Подержанные души
Шрифт:
Потерялись во тьме? Только за последний год?
Ривера купил простые карандаши и ежедневник, как ему велела “Большущая книга”, но после этого не – делал с ними совершенно ничего – только сложил в выдвижной ящик под кассой. И ничего не случилось. Ничего. Он мирно вышел пораньше на пенсию, открыл книжный магазин и взялся читать книги, пить кофе и смотреть игры “Гигантов” [2] по маленькому телевизору у себя в лавке. Не происходило вообще ничего.
2
Имеется
И тут он заметил, что под самым названием “Большущей книги” имеются слова: “Исправленное издание”. Этих слов тут не стояло – в этом он был уверен, – пока в лавку к нему не зашел Император.
Он выдвинул ящик, размел в стороны карандаши и прочие канцелярские осадочные породы и извлек когда-то купленный ежедневник. Там на первой неделе января значились имя и цифра, написанные его почерком. Потом – еще, каждые несколько дней недели, до самого конца месяца, и все – его рукой, а он не по-мнил, чтобы все это писал.
Ривера полистал страницы. Заполнен весь ежедневник. Но ничего же не происходило. Никакие зловещие пророчества “Большущей книги” не сбылись. Он швырнул ежедневник обратно в ящик и раскрыл “Большущую-пребольшущую книгу Смерти” на первой странице – на странице, которая изменилась с тех пор, как он читал ее в последний раз.
Теперь на ней значилось: “Итак, вы облажались…”
– ААХХХХХХИИИИИИИЕЕЕЕЕ! – Пронзительный визг прямо у него за спиной.
Ривера подскочил на два фута в воздух и отрикошетил от кассового аппарата, развернувшись к источнику вопля. На пол он приземлился с рукой на бедре, глаза распахнуты, воздуху в легких не хватает.
– Санта-Мария!
Перед ним стояла женщина – худая, как привидение, бледная, как снятое молоко, с нее свисали черные лохмотья, словно изодранный саван. Стояла прямо перед ним – между ними и шести дюймов бы не набралось. И пахло от нее мхом, землей и дымом.
– Как вы сюда…
– ААХХХХХХИИИИИИИЕЕЕЕЕ! – На сей раз – прямо ему в лицо. Он отскочил назад к самой стойке, отшатываясь от нее в ужасе, от которого трещал позвоночник.
– Прекратите сейчас же!
Привидение чуть отступило и ухмыльнулось, обнажая иссиня-черные десны.
– Работа такая, милок. Предтеча погибели я, нет?
Она поглубже вдохнула, словно чтобы испустить еще один вопль, – но тут зашкворчали электроды шокера, обретшие точку приложения где-то в ее лохмотьях. Она рухнула на пол кулем волглого тряпья.
2. Слухи о моей кончине
– Нельзя однажды перепихнуться с монашкой, а потом всю жизнь ходить по гостям и об этом рассказывать, – сказал Чарли Ашер.
– Ты не то чтоб ходил по гостям, – ответила Одри. Ей исполнилось тридцать пять – бледная и хорошенькая, золотисто-каштановые волосы у нее плескали наискось, и в ней ощущалась такая жилистая сила и наблюдалась такая протяженность конечностей, что хочешь не хочешь, а решишь:
Она любила Чарли, но за тот год, что они провели вместе, он изменился.
Одри сидела на восточном коврике в том, что раньше было столовой громадного викторианского особняка, а теперь стало буддистским центром “Три драгоценности”. Чарли стоял поблизости.
– А я что говорю? Я не могу никуда выходить в таком виде. Мне жизнь нужна, я должен не зря ее жить.
– Ты не зря и прожил. Ты спас мир. Разгромил в битве силы тьмы. Ты победитель.
– Не чувствую я себя победителем. Во мне четырнадцать дюймов росту, а хер мой волочится по земле, когда я хожу.
– Извини, – сказала Одри. – Положение было критическим. – Она поникла головой, подтянула колени к подбородку и закрыла лицо руками. Чарли и впрямь изменился. Когда они только познакомились, он был милым симпатичным вдовцом: этот худой парень носил отличные подержанные костюмы и отчаянно старался сообразить, как ему одному растить шестилетнюю дочь в мире, ставшем вдруг очень странным. Теперь он доставал только до колена, у него была голова крокодила, ноги утки, а носил он пурпурный атласный халат волхва, а под халатом скрывалась десятидюймовая елда.
– Нет, все в порядке, прекрасно, – отозвался Чарли. – Это была очень славная мысль.
– Я думала, тебе понравится, – сказала Одри.
– Да понятно. И ты меня действительно спасла. Я не пытаюсь тут быть неблагодарным. – Он постарался изобразить успокоительную улыбку, но его шестьдесят восемь заостренных зубов и стеклянные черные глаза слегка разбавили утешительное воздействие. Чего-чего, а вот бровей ему очень не хватало – дружелюбно их воздевать. Он потянулся потрепать ее по плечу, но в нее ткнулись когти хищника, какие она даровала ему вместо верхних конечностей, и Одри отдернула руку. – Это очень милый агрегат, – быстро добавил он. – Просто от него… ну, не много толку. В иных обстоятельствах, я уверен, мы оба им бы насладились.
– Я знаю. Чувствую себя скверным джинном.
– Не дразнись, Одри, мне и без того трудно, чтоб еще воображать тебя переодетой в джинна.
Любовью они занимались раз… ну, несколько: ночью перед тем, как он погиб, но после того, как она воскресила его душу в нынешнем теле, которое сама же и построила из запчастей и мясной закуски, они договорились от секса воздерживаться, потому что это будет жуть. И еще потому, что когда у него возникала эрекция, он терял сознание, – но главным образом потому, что это будет жуть.
– Нет, я в том смысле, что у меня такое чувство – ты чего-то пожелал, а я твое желание выполнила, но ты забыл обозначить обстоятельства, и тебя обдурили.
– Когда это мне вообще хотелось такую штуку? – Он показал на свой хер, выпроставшийся из-под халата и плюхнувшийся на коврик.
– Умирая, ты вполне бредил. В смысле, ты не просил такого в явном виде, но ты ж не затыкался про все свои сожаления, а большинство их, похоже, касалось тех женщин, с которыми у тебя не было секса. Вот я и решила…