Подержанные души

Мур Кристофер

– Слушайте, у меня есть ваш номер. Ничего, если я вам позвоню?

Майк все еще не оправился от нырка Джеффа.

– Конечно.

– Я вам свой эсэмэской отправлю. Звоните в любое время.

– Ладно, – сказал Майк.

– Но отсос – штука не автоматическая, Майк. Это строго для кризисов.

– Конечно, – сказал Майк.

– Но не исключается, – сказала Лили.

– Ладно. А что вы делаете, если звонит женщина?

– Соболезную. Я умею переходить от нуля до со-бо-лез-ни со скоростью тьмы.

– Понятно.

– Мне много чего ведомо, Майк. Много чего. Ужасного, темного, жуткого чего.

– Мне, наверное, доложить об этом нужно или как-то.

– Ладно, позвоните мне, пока.

– Пока, – сказал

он.

Майк снова сунул телефон в чехол, после чего добрался до вершины пилона, прицепил страховочные тросы к высоким вантам, потом сел, снял каску и запустил пальцы себе в волосы, как будто так можно было вычесать из утра хоть немного всей этой странности. Поглядел на громадный авиасигнальный огонь, сидящий в своей оранжевой стальной клетке в двенадцати футах у него над головой, на самой верхушке моста, – и небо за фонарем начало темнеть, потому что зрение у Майка стало стягиваться в точку. Он чуть было не лишился чувств, и тут из одной стенки оранжевого бакена возник женский бюст – такой же ощутимый, как будто открылось окно и женщина выглянула наружу. Вот только никакого окна там не было. Она торчала из металла, словно ростральная фигура, – женщина в белом кружевном платье, темные волосы стянуты на затылке, а над ухом к прическе приколот какой-то белый цветочек.

– Наконец-то мы одни, – произнесла она. Ослепительно улыбнулась. – Нам потребуется ваша помощь.

Майк вскочил и попятился к самым перилам, стараясь не заорать. Вдохнул – как заскулил.

4. Злоключения Мятного

Притулившись между Кастро и Хэйтом, совсем рядом с перекрестком Ноэ и Рыночной затаилась “Свежая музыка”. За прилавком стоял сам владелец – семь футов и двести семьдесят пять фунтов жилистой боли сердечной, одноименный мистер Свеж. Мятник Свеж. Во мшисто-зеленых льняных штанах и парадной белой рубашке, рукава на предплечьях подкатаны. Череп брит и сверкал, словно полированный грецкий орех; глаза сияли золотом; а вот незапаренности, которая прежде всегда присутствовала, теперь недоставало.

Мятник держал конверт альбома Колтрейна “Мои любимые вещи” [5] за края и всматривался в лицо Трейна, ища в нем подсказок, куда могла схилять незапаренность. За спиной у него сам виниловый диск вращался на механизированной алюминиевой вертушке, походившей на марсоход и весившей как супермодель. Он надеялся, что ноты вернут его в данный миг – из прошлого или будущего, из тревоги или сожалений, но “Летняя пора” Гершвина [6] заскользила по диску следующей, и он просто осознал, что не сумеет принять то будущее прошлое, какое вызовет эта мелодия.

5

My Favorite Things (1961) – седьмой студийный альбом американского джазового музыканта Джона Уильяма Колтрейна (1926–1967), на котором он впервые играл на сопрано-саксофоне.

6

Summertime (1934) – ария американского композитора Джорджа Гершвина (Якова Брускина-Гершовича, 1898–1937) из оперы “Порги и Бесс” (Porgy and Bess, 1935). На первом издании упомянутой пластинки Колтрейна она – первый трек на стороне 2.

Он рыдал ей в голосовую почту.

Трейн что, действительно взглянул на него с конверта пластинки, опустил сопрано-саксофон и сказал: “Жалкая это срань какая-то, ты же сам знаешь, правда?” Ведь мог бы.

Свеж поставил конверт на пластиковую стойку “Сейчас играет” и как раз делал шаг назад, чтобы поднять тонарм, – и тут заметил, что мимо витрины по улице мелькнул профиль остролицего латиноса. Инспектор Ривера. Умереть не встать – Ривера к нему в лавку зашел. Слишком круто.

В последний раз, когда он разговаривал с Риверой, Преисподняя явила себя городу в виде кошмарных тварей и хаос едва не одолел весь известный мир, но то было в прошлом, а сейчас – умереть не встать.

Когда Ривера переступил порог, Свеж нагнал на себя холоду. И далее…

– Ох черт, да ни за что! Тащите свою задницу вон отсюда.

– Мистер Свеж, – кивнув, произнес Ривера. – Думаю, мне потребуется ваша помощь.

– Я не работаю на полицию, – ответил Свеж. – Я уже двадцать лет безопасностью не занимаюсь [7] .

– Я больше не полиция. У меня книжный магазин на Русском холме.

– Книгами я тоже не торгую.

– Но по-прежнему продаете сосуды души, не так ли? – Ривера повел подбородком в сторону запертой пуленепробиваемой витрины, где виднелась случайная с виду подборка пластинок, компакт-дисков, кассет – и лежала даже парочка старых восковых цилиндров.

7

Отсылка к роману Кристофера Мура Coyote Blue (1994).

На глаз Мятника Свежа, все предметы в этом шкафу тлели тускло-красным огнем, как будто их нагрели в печи: так проявлялись человечьи души, в них заключенные, – но для всех остальных, кроме Торговцев Смертью, они смотрелись как… ну, в общем, случайная подборка носителей звукозаписи. Про Торговцев Смертью Ривера знал. Впервые в лавку он пришел с Чарли Ашером, когда дерьмо поперло – когда Торговцев Смертью по всему городу принялись истреблять, а их магазины обшаривать и забирать сосуды души; делали это Морриган – “сточные гарпии”, как называл их Чарли. Но теперь и сам Ривера стал одним из них, Торговцем Смертью, – и поэтому мог это сияние видеть. Мятник сам послал ему почтой “Большущую-пребольшущую книгу Смерти”.

Свеж сказал:

– Вы же, это… читали книжку, а значит, соображаете, что вам тут быть и разговаривать со мной не положено. Сами знаете, что случилось в последний раз, когда Торговцы Смертью начали друг с дружкой разговаривать. Идите к себе в лавку и просто, как и раньше, собирайте предметы, когда те возникнут у вас в ежедневнике.

– В том-то вся штука: я вообще не собирал сосуды души.

– Чё это за херня еще – вообще не собирали сосуды души?

Мятник Свеж сделал руками такое движение, словно что-то выравнивал – разглаживал, например, воображаемую скатерть спокойствия на прилавке, выстроенном из современного хипежа. Добившись слаженности движений и понизив регистр голоса, он уточнил:

– Никогда?

– Я купил ежедневник и карандаш номер два, – ответил Ривера, стараясь подчеркнуть хоть что-то положительное. Улыбнулся. Фоном Колтрейн импровизировал боповый игривый рифф на сладкую томительную мелодию “Летней поры”. – Имена и цифры в ежедневнике возникали, как в “Большущей книге” и говорилось, так? Но я с ними ничего не делал.

– Нельзя просто не выполнять работу. Кто-то должен ее делать. Вот почему это и вставили в книгу – в самом начале, там же, где говорится, что нельзя выходить на связь с другими Торговцами Смертью. Если просто не обращать на “Большущую книгу” внимания, тут такая ебанина сраная подымется…

– Уже поднялась, – сказал Ривера. – Потому-то я и пришел. У меня в магазине возникла женщина – не вполне человеческая женщина. Темное существо.

– Морриган? – У Мятника перед глазами до сих пор маячили трехдюймовые когти Морриган, раздиравшие стену темного вагона подземки, в котором на него напали. Он содрогнулся.

– Другая, – ответил Ривера. – У этой никаких птичьих черт не было. Просто бледная вся, одета в черные лохмотья, вроде савана. Никаких когтей я не заметил.

– А как вы поняли, что она не просто бомжиха какая-то?