Подход

Лейкин Николай Александрович

— Да теперь посл сходки у пожарнаго сарая пьемъ. У пожарнаго сарая на сходк сбираемся, у пожарнаго сарая, гд инструменты стоятъ, тутъ и пьемъ мірское вино, отвчалъ староста.

— А это разв модель? Это разв удобно? Сарай общественный. Въ немъ труба, ведра, багры, щитъ войлочный. Эти инструменты надо беречь пуще зницы ока, чтобъ было въ порядк на случай пожара, а тутъ около сарая и пьяные, и папироски курятъ. Долго ли до грха! А будь-ка у васъ трактиръ… Во-первыхъ, благоустройство и благолпіе…

— Ну, ужъ какое благолпіе въ трактир… замтила сидвшая тутъ же старостиха.

— Милостивая

государыня, Фекла Ивановна, матушка моя разумная! Вы все смотрите съ пьянственной стороны, но возьмите вы теперь лекарственную часть. А прозжій человкъ? Гд прозжему человку выпить? возразилъ кабатчикъ.

— Богъ съ нимъ, съ прозжимъ человкомъ! Намъ бы своихъ-то мужиковъ только уберечь.

— Мужика, сударыня богобоязненная, не убережешь. Мужикъ не ребенокъ. А я вамъ прямо говорю: прозжаешь по деревн и виду никакого нтъ. Трактиръ видъ даетъ, сейчасъ, это, вывска, сейчасъ, это, прозжіе мужики… Да и вамъ-то… Ино трактирщикъ яицъ для яичницы у крестьянъ купитъ, молочка для чаю, курочку для селянки. Трактирщикъ можетъ ваши же избытки гостямъ продавать. У васъ покупать, а гостямъ продавать. Вдь ужъ ежели открыть трактиръ, то нужно при немъ и постоялый дворъ. А тутъ и господа охотники, которые ежели изъ Петербурга, могутъ свое пристанище имть, а крестьянамъ-то все барышъ, потому охотникъ, смотришь, и грибовъ купитъ у крестьянъ, и раковъ, и ягодъ, и всякой штуки… Да-съ… А крестьяне вашей деревни этого не понимаютъ. Вотъ Семенъ Михайлычъ, супругъ вашъ, отлично понимаетъ, а они не понимаютъ, закончилъ кабатчикъ и умолкъ, принявшись схлебывать съ блюдечка чай.

Староста сидлъ въ раздумьи и гладилъ бороду.

III

Разговоръ между старостой и кабатчикомъ во все время чаепитія вертлся насчетъ трактира. Кабатчикъ горячо доказывалъ всю «пользительность» трактира въ деревн. Староста соглашался съ кабатчикомъ, но ссылался на міръ, запрещающій открывать кабакъ. Старостиха, находившаяся тутъ же, время отъ времени возражала противъ кабака.

— Не знаю ужъ, какимъ угодникамъ намъ и молиться, что Богъ вразумилъ нашихъ мужиковъ такъ, что они не дозволяютъ открывать питейное заведеніе въ деревн. Теперь тишь и гладь и божья благодать, а открой-ка заведеніе, такъ что это будетъ! Упаси Господи! закончила она и вышла зачмъ-то изъ горницы.

Кабатчикъ только этого и ждалъ. Онъ посмотрлъ ей вслдъ, подмигнулъ на нее старост, погладилъ бороду, отдулся и тихо произнесъ:

— А что, ежели еще разъ ударить челомъ міру насчетъ разршенія питейнаго заведенія? Мн бы, къ примру, попробовать? Вдь я не пробовалъ. Я съ вашими мужиками ласковъ. И мстечко у васъ есть на краю деревни, чтобы избушку для заведеньица построить. Мстечко хорошее, самое приглядное.

Произнеся эту тираду, кабатчикъ умолкъ и вопросительно глядлъ прямо въ лицо старост. Староста отвчалъ не вдругъ, подумалъ, пощипалъ бороду и сказалъ:

— Наврядъ разршатъ. Главная статья, что у насъ голтепы мало, все мужики основательные, а они-то противъ кабака и есть.

— А ты основательныхъ-то уговори.

— Да какъ ихъ уговорить! Положимъ,

что трехъ-четырехъ уговорить можно, но бабы ихъ ползутъ на рогатину и все дло испортятъ. Бабы сейчасъ на дыбы… Вонъ вдь моя баба тоже…

— Чудакъ-человкъ, да вдь бабы на сходку не ходятъ.

— А он дома будутъ дьяволить. Дома надьяволятъ, мужиковъ настрочатъ, ну, и…

— Ахъ, бабы, бабы! вздохнулъ кабатчикъ и покачалъ головой. — И всегда-то он помха въ мірскихъ длахъ и по благоустройству.

— Ничего не подлаешь. Тверезые мужики всегда ихъ слушаются.

— Да я бы на сходъ пять ведеръ вина выставилъ. Когда у васъ сходъ-то?

— Да вдь это такъ, что можно и въ будущее воскресенье назначить. Постукалъ въ субботу съ вечеренъ подъ окнами палочкой — вотъ и сходъ на утро будетъ, отвчалъ староста.

— Шесть ведеръ поставлю.

— Надо заране начать поить, заране… Обалдютъ къ сходу — ну, и тогда пожалуй…

— Да пусть только они ко мн въ Быково покажутся — запою.

— Но бабы… опять произнесъ староста.

— Да что заладилъ одно: бабы да бабы. Мы и бабъ удовлетворимъ. Нельзя ли какъ ни на есть на какой-нибудь вечеринк имъ угощеніе выставить? Ужъ я ублаготворилъ бы.

— У насъ бабы на посидлки не ходятъ. Только двки.

— Узнаютъ, что есть угощеніе — придутъ. Да вотъ я хоть у тебя въ изб какой-нибудь юбилей для нихъ устрою?

— Какой юбилей?

— А это по новомодному. Что вотъ, молъ, такъ какъ у меня въ Быков восемь годовъ кабакъ существуетъ, то я и угощаю всхъ. Меня поздравляютъ, а я потчую. Можно у тебя?

— Поговори-ка съ Феклой Ивановной! Да она глаза теб и мн выцарапаетъ.

— За мою-то ласковость?

— Да вдь ты съ кабакомъ подъзжаешь.

— Какой кабакъ! Просто трактиръ для благолпія деревни. А ужъ какую бы я за зиму избушку на конц деревни для украшенія выстроилъ, такъ просто быкъ забодаетъ! Съ узорами, съ вавилонами, чтобы вс прозжающіе любовались. Кабаки такъ не строются. Выстроилъ бы я на вашей земл на десять лтъ, а посл десяти лтъ — изба ваша. Сдавайте ее господамъ подъ дачу.

— Да я-то все это понимаю, а бабы не поймутъ. Не поймутъ и мужиковъ настрочатъ. Втолкуй ты моей баб, къ примру.

— И втолкую. Надо только съ хорошимъ ковровымъ платкомъ пріхать.

Староста улыбнулся и сказалъ:

— Ну, попробуй.

Кабатчикъ продолжалъ:

— И попробую. Только бы она у тебя въ изб юбилей мн для бабъ позволила устроить. А юбилей у меня будетъ устроенъ такъ, что каждая баба по рублевому шерстяному платку вмст съ угощеніемъ получитъ.

— Вотъ это ловко. Вотъ это, пожалуй, подйствуетъ.

— Ну, то-то. Я добръ, я денегъ не жалю, но только чтобъ было понятіе къ жизни. Такъ ты вотъ, Семенъ Михайлычъ, потолкуй съ своей бабой… А теб пять красненькихъ, ежели вся эта музыка съ трактиромъ устроится. Понялъ?

— Понялъ. Благодаримъ покорно. Потолковать съ бабой можно.

— Ну, а я дня черезъ три съ платкомъ заду.

— Зазжай. Ты маменьк-то, старушк, что-нибудь…

— Темненькой шерстяной матерьицы ей на сарафанъ.

— Ну, такъ. А я съ трезвенными мужиками переговорю.