Подход

Лейкин Николай Александрович

Кабатчикъ быстро вынулъ изъ телжки фунтъ кофе, быстро слзъ и протянулъ кофе женщин.

— Ой, что это? Зачмъ же это? воскликнула та.

— Берите, берите. Это за безпокойство, чтобы неудовольствія на насъ съ вашей стороны не было. Про кабатчиковъ дамы думаютъ, что это вороны хищные, анъ выходитъ совсмъ напротивъ. Получайте. Что жъ вы стыдитесь!

— Ну, благодаримъ покорно. Вамъ мужа?

— Очень бы любопытно было его видть.

— Такъ пойдемте въ избу. Сейчасъ я его кликну.

— А лошадь-то

можно, я думаю, здсь у воротъ оставить. Вотъ я и возжи черезъ столбикъ перекину.

— Конечно, можно. Никто ее не тронетъ. У насъ смирно.

Кабатчикъ возился около лошади и привязывалъ возжами къ столбу. Въ калитк воротъ показался Емельянъ Сидоровъ, а сзади его въ отдаленіи виднлся староста. Емельянъ Сидоровъ былъ средняго роста мужикъ въ потертомъ пальто и сапогахъ бутылками. Пощипывая рыженькую бородку, онъ говорилъ:

— Прямо къ самовару потрафилъ. Входи, входи, Аверьянъ Пантелеичъ, милости просимъ. Баба! Самоваръ поставь скорича.

— Смотри-ка, фунтъ кофею подарилъ. Вотъ ужъ не ожидала-то! Даже и совстно… показала женщина мужу свертокъ.

— Бери, бери. Чего тутъ совститься-то? Мало мы ему денегъ-то въ Быков оставляемъ! отвтилъ Емельянъ Сидоровъ. — Прошу покорно, Аверьянъ Пантелеичъ…

— Прежде всего дай настоящимъ манеромъ поздоровкаться. Здравствуй, проговорилъ кабатчикъ и протянулъ руку.

— Чего ты въ калитк-то! На порог не здороваются. Входи во дворъ.

— Въ такомъ раз постой, погоди. Поклонился жен гостинчикомъ, такъ надо и мужу…

Кабатчикъ ползъ въ телжку, порылся въ сн, вынулъ оттуда бутылку съ водкой и, войдя во дворъ, протянулъ и руку, и бутылку Емельяну Сидорову, сказавъ: «пожалуйте».

— Спасибо, спасибо. Ну, вотъ теперь, здравствуй… заговорилъ Емельянъ Сидоровъ. — А то вдругъ на порог! На порог здороваться, значитъ, потомъ ссоритъся, а ужъ мы давай лучше въ мир жить.

— А чтобы въ мир намъ жить, такъ даже поцлуемся.

Кабатчикъ отеръ рукавомъ губы.

— Что ты, что ты! Разв нон Христовъ день, чтобы цловаться? забормоталъ Емельянъ Сидоровъ, пятясь, но кабатчикъ ужъ сочно облобызалъ его.

— Такъ крпче будетъ, надежне, сказалъ онъ. — Главная статья въ томъ, что дружбу-то мн съ тобой хочется прочную, надежную водить. — Ахъ, да… Сейчасъ жена твоя сказала, что у тебя колесо у телги поломалось. Какое колесо-то: заднее или переднее?

— Переднее.

— Переднее? Ну, вотъ и отлично. А у меня какъ разъ, есть въ Быков хорошій надежный скатъ, переднихъ колесъ. Подешь мимо Быкова, такъ зазжай и возьми себ.

— Недорого запросишь, такъ отчего же?

— Зачмъ дорого! Что дашь, то и ладно. Вдь колесами я не торгую. У меня другая статья.

— Ну, спасибо. Переднія колеса мн, дйствительно, нужны.

— А у меня они зря стоятъ.

Кабатчикъ, Емельянъ Сидоровъ и староста вошли въ избу. Изба была

на полугородской манеръ и состояла изъ кухни и чистой комнаты. Въ чистой комнат, главнымъ образомъ, бросались въ глаза широчайшая кровать подъ ситцевымъ пологомъ съ грудой подушекъ, пузатый самоваръ и стариннаго письма иконы въ углу съ пучками вербы за ними и съ десяткомъ фарфоровыхъ и сахарныхъ яицъ, окружающихъ кіоты. Кабатчикъ усердно сталъ креститься на иконы и, кончивъ, опять сказалъ:

— Теперь еще разъ здравствуйте.

— Садись, такъ гость будешь, пригласилъ хозяинъ. — Сейчасъ вотъ мы твой гостинецъ и разопьемъ, пока баба самоваръ ставитъ, прибавилъ онъ, откупоривая бутылку, и спросилъ: — Пьешь вдь самъ-то?

— Только самую малость потребляю, а ужъ сегодня и то былое дло. Ну, да съ тобой побалуюсь рюмашечкой, чтобы дружбу закрпить. Тяжеленько-то тяжеленько мн будетъ, ну, да ужъ одинъ день не въ счетъ, отвчалъ кабатчикъ, тяжко вздохнувъ.

Хозяинъ поставилъ на столъ откупоренную бутылку и три рюмки. Хозяйка тащила тарелку соленыхъ грибовъ и край холоднаго пирога съ капустой.

VI

Емельянъ Сидоровъ налилъ три рюмки, взялъ одну изъ нихъ въ руку, чокнулся ею о дв другія рюмки и сказалъ старост и кабатчику: «ну-ка»… Вс выпили. Кабатчикъ поморщился и, тыкая вилкой въ соленый грибъ, чтобы закусить, проговорилъ:

— Вдь вотъ нигд я водки не пью, а у васъ въ вашей деревн во второмъ дом выпиваю. А отчего? Оттого, что вы мужички почтенные, да и деревню вашу люблю. Въ цломъ округ, кажись, краше вашей деревни нтъ, и какъ только я ду мимо…

— Говори, Аверьянъ Пантелеичъ, прямо, говори безъ подхода… Онъ знаетъ, я ему передалъ… перебилъ кабатчика староста и кивнулъ на Емельяна Сидорова.

— Нтъ, въ самомъ дл, у васъ здсь мста чудесныя и мужики основательные. Да вотъ хоть бы взять его, Емельяна Сидорыча… Телятиной онъ занимается…

— Брось… Оставь… остановилъ кабатчика въ свою очередь Емельянъ Сидоровъ. — Ну, чего въ самомъ дл меня-то расхваливать! Самъ я знаю, какой такой я есть человкъ. Ты кабакъ, что ли, нарохтишься у насъ завести?

— Не кабакъ, голубчикъ Емельянъ Сидорычъ, а школу. Школой хочу порадть вамъ, главнымъ образомъ, а кабакъ это только…

— Оставь. Знаемъ. Чего ты?

Кабатчикъ перемнилъ тонъ.

— Да думаю въ начал и питейное заведеніе, произнесъ онъ. — Это точно… То-есть, трактиръ съ постоялымъ дворомъ. Тихій, скромный трактиръ, чтобы, теперича, прозжающіе чайку и все эдакое…

— Распивочно и на выносъ? спросилъ Емельянъ Сидоровъ.

— Да, ужъ надо распивочно и на выносъ. Деревня, такъ по деревенскому обычаю и дйствовать будемъ. Патентъ-то ужъ заодно… Заодно тяготы нести. А только боюсь я, что вотъ міръ…

— Надо заране оборудовать міръ.