Подлое сердце родины
Шрифт:
— И не говори, Маш, — сказала вторая. — Знать, ничего хорошего.
Из-за угла, в облаке пыли и последних смешинок, появился батя Иван. Был он прост, опрятен, высок и широк в плечах.
— Чего, брат, обижают? — спросил он загрустившего Геру.
Голос был так приветлив, что рука сама собой выпустила рукоять пистолета.
— Да, — просто ответил он. — Знаете, батя Иван, тут у вас такие обычаи…
— Какие такие?
— Дурацкие, — сказал
— Знаю, — согласился ведун. — Ты еще, кстати, всего не видел.
— И не надо.
— Да как сказать, — усмехнулся батя Иван. — Ты же сюда приехал, чтобы чертова хлебала выкусить. Я так полагаю, что скоро выкусишь… Пойдешь, Лишков, ко мне в ученики?
— А почему я? — испугался Гера.
— Есть в тебе дар, — сказал батя Иван. — Нутром чую: есть он, собака серая. А если дар есть, то и остальное будет. Ты только одно запомни — своему майору не верь, если снова заявится.
— Но почему?
— Он, — объяснил батя Иван, — врагу продался. Да не абы как, а по древнему ритуалу. Есть такой обычай… Когда империя погибала, от нее только и осталось, что ритуал поганый. А те, кому не надо, нос по ветру и гробницу, гады, раскрыли.
— Какую еще гробницу?
— Вавилонскую, — вздохнул батя Иван. — Там много чего было. От одного Яхве сто тысяч книг… А от Кришны, от Шивы, от Сатанаила, в конце концов! От Арджуны, помню, книжка была — в синем переплете, невидимой рукой писаная. Если по-санскритски умеешь, ее, говорят, пятьсот лет можно читать. Так написано, что не оторвешься.
— А при чем тут Яхве? — невпопад спросил Гера.
— Да не при чем. Совершенно не при чем… Он ведь так себе, ерунда по сравнению с Брамой. Все равно, конечно, больше нашей галактики, только ведь перед Брамой любой щенок: и я, и ты, и Яхве этот несчастный, и сам дедушка… Ладно, потом тебе нашу космогонию объясню. Сейчас идти надо, а то они уже близко.
— А я говорю, сука — налево пойдем! — донеслось с бывшего колхозного поля.
Одиночные выстрелы слились в непрерывную канонаду. Кричали отрывисто, непонятно, и оттого особенно страшно:
— Брысь, цуцик!
— Левой гни!
— Дергай, мать твою, когда просят!
— А я сказал: Апокалипсис — это пиздец, только по-жидовски!
Последняя фраза прозвучала так близко, что Гера вздрогнул. Остановка опустела минуту назад: тяжелые бабы рванули в стороны намного проворнее тонколицего паренька.
Бабы-тигры.
Бабы-торпеды.
Бабы-утекай-не-догонишь.
Бабы-гонщицы-из-русских-селений…
— Же ву зэм! — рявкнули на поле. — Сожру и не помилую!
Вслед
— Это революцию, — прошептала Настасья.
— Ты-то откуда знаешь? — спросил Гера.
— Мне знамение было, — объяснила она. — А знамение, едрить, это тебе не шахер-махер.
— И даже не хухры-мухры, — улыбнулся батя Иван. — Так пойдешь со мной, комсомолец?
— Да! — ответил Гера. — В огонь, воды, медные трубы… Только я, батя Иван, вовсе не комсомолец. Комсомол у нас восемь лет назад отменили.
— Вот видишь, — наставительно сказал батя. — Уж на что поганая штука, так и ту отменили. Стыдоба. Одно слово: Кали Юга всем настает.
Бегущая в собака взвизгнула: пьяной пулей ей оцарапало бок.
— Не бойтесь, — сказал батя Иван. — Пули нас не достанут. С нами хранители.
— Кто? — не понял Гера.
— Нас хранит волновой эгрегор, — сказал батя Иван.
— Это как?
— В темные времена его называли архангелом Гавриилом, — сказано он. — Однако, мой друг, уходить все равно придется. Революцию делают фанатики, а плодами ее пользуются разные проходимцы, сказано в Ведах. А разве мы похожи на проходимцев?
— Я-то нет, — сказала Настасья. — А вот он — это как сказать.
— Не понтуйся, срань, — сказал Гера. — Отсекаешь?
— Отсекаю.
— Ее с собой не возьмем, — сказал батя Иван. — Хотелось бы, конечно, взять, но нельзя. Веды, друг мой, не позволяют. У нее, как это не печально, карма отравлена похотью и гордыней.
— Да ты, старый пес, мою карму даже не видел! — сказала Настасья. — У меня такая карма, что молодые завидуют.
— Я же говорил, что отравлена. В Ведах на эту тему есть поговорка: с левой ноги встать на горло змее Кундалини. Вот она и стоит, как людям не велено.
— Да я так встану, как тебе, старому дураку, и не снилось! — обиженно сказала Настасья.
— Когда с Византии пришли еретики, первым делом они унизили ведунов, — сказал батя Иван. — Ну и чем это закончилось? Назвать ведуна нехорошим словом может любой. Даже ребенок. Только это заканчивается одним и тем же…
— Чем? — спросил Гера.
— По-русски это называется пиздец. А вообще-то Апокалипсис.
На остановку выкатился автобус. Из кабины почему-то шел дым и вырывалось языкастое пламя. Открылась дверца: мертвый шофер, махнув руками, вывалился наружу.