Подпасок с огурцом
Шрифт:
Муза сникает. Обычные высокие слова об искусстве, которыми она отбивала подобные упреки, больше не имеют силы в доме Боборыкина.
— Папа… что же будет?
— При любых условиях твое положение гораздо легче, Муза. Ты останешься в стороне.
— А с чем я останусь в стороне? Если суд?.. Отца потеряю, мужа потеряю, репутации лишусь. Чего легче! Конфискуют имущество. Пожалуй, и с работы погонят. А я еще и в долги влезла,
— Тебя честно предупреждали.
— Куда честней! Ох, батюшки! — уже совсем попросту, по-бабьи бранится и причитает Муза. — Вас заберут, так я даже не знаю, где что лежит. У каждого подлеца своя заначка! Вы обо мне не думаете, а вам еще Муза ой как понадобится! Адвокатов запросите, передач запросите. С девицами он по ресторанам бегал! — наскакивает она на Альберта. — На казенных харчах девиц забудешь, жену вспомнишь… Ну за что, за что мне это? Я же ничего не знала! Ни в чем не участвовала!
— Не скромничай, душечка. Ты помогала процветанию фирмы. И, конечно, чувствовала, что в доме нечисто.
— Но не до такой же степени! Не до такой же!..
Опустошенный, безучастный лежит Альберт на диване и смотрит в потолок. А отец с дочерью трезво и уже почти дружно обсуждают положение.
— Опасность надо оценивать без паники, — успокаивает себя и Музу Боборыкин. — Судя по вопросам следователя, твердых улик пока нет, только зацепка про Плющевский музей. О том же свидетельствует приватный разговор инспектора с Альбертом. Это ход, рассчитанный на психологический эффект. Когда человека есть основания брать, его берут без выкрутасов. — Он поглядывает на Альберта, надеясь втянуть его в беседу.
— Но Ким, папа, Ким!
— А верно ли ты истолковала? При всей его эксцентричности столь парадоксальный и смелый шаг… Он ведь говорил бессвязно, а ты слушала невнимательно?
— Вовсе не слушала, решила, пьяный.
— Между прочим, наиболее естественный вариант.
— Ох, если бы действительно… Если бы это миновало, и больше никогда, никогда!.. Папа! Алик!.. Алик, я согласна простить, забыть. Сейчас неподходящий момент сводить счеты. Помиритесь и подумайте в две головы, что делать.
— Муза права, Альберт. Пора внять голосу разума. Со своей стороны я готов… я готов первый…
Он приближается к Альберту и протягивает руку. Альберт закрывает глаза.
— Ну Алик!
Оба стоят над ним в ожидании.
— Альберт,
— Алик, — всхлипывает Муза, — я понимаю… но могилы уже мохом поросли… Лично тебе папа ничего не причинил плохого.
— Есть могилы, которые мохом не порастают, — глухо произносит Альберт. — А лично мне… кто знает. Я пришел сюда когда-то шустрый, голодный и нахальный. Но я был человек и жил радостно, вспомни… До сих пор я шустрый и голодный, но радость я здесь потерял. Я больше не радуюсь. Веселюсь. Изо всех сил веселюсь, иначе в этом доме сбесишься!
— Алик, умоляю, все же гибнет!
Муза плачет навзрыд, и с проблеском теплоты Альберт кладет руку на ее плечо.
— Пойми, Муза… видно, человеку не уйти от того, что в нем есть человеческого. Душа гаснет и твердеет, сжимается — сжимается до зернышка, и это зернышко — Алька с Литейного… У каждого есть предел. Ким дошел до своего предела и взорвался. Твой папаша, какой бы он ни был, не задушит тебя даже ради Рафаэля. Вот так же я не могу задушить Альку. Это предел сжатия… Я почти с надеждой жду, когда раздастся звонок в дверь. «Кто?» — «Милиция»… Сыщик рассчитал свой ход правильно. Пусть приходят, пусть забирают.
Провинциальный город. Провинциальный домик. Вечер. Заснеженный палисадник. Луна. В тени крыльца постукивает ногой об ногу, дрогнет Цветков. Завидя приближающегося кочегара, обрадованно выступает навстречу.
— Здравствуй.
— Здорово, — удивляется кочегар.
— Я стучал-стучал… Маруси, видно, нет?
— Что это вы надумали?
— Соскучился, — фальшиво улыбается Цветков.
— Горим, что ли? — в лоб спрашивает кочегар.
— Надеюсь, пронесет. Но лучше пока тихо пожить у верного друга.
— Скрываться приехал. Значит, напортачил чего-то, — наливается злобой «верный друг». — Эх, с вами связываться!.. Не лезь в дом, не пущу. А если хоть что про нас сбрехнешь, пожалеешь люто! Не доходит?.. Сейчас дойдет.
Он крепко, с замахом бьет Цветкова в челюсть, тот отлетает в сугроб, наметенный у крыльца.