Подруги

Уэлдон Фэй

Патрик смотрит на работы Дэвида Эванса с потрясенным лицом.

— Да, — говорит он. — Очень интересно.

И снова молчит.

— Ну и ну, — говорит он. — Чем не способ избежать смерти.

Хлоя вся раскраснелась, елозя по полу.

— А тебе не хотелось бы иметь от меня ребеночка? — спрашивает Патрик, и Хлое кажется, что лучшего ей для себя невозможно желать. К несказанному Хлоину изумлению и радости, Патрик тотчас же, тут же, на кровати ее матери, переходит от слов к делу. Важность этого события непомерна, хотя удовольствие от него среднее, оно, как переход ко сну или как пробуждение

от сна, открывает для Хлои совершенно иной мир. Она догадывается, что мир этот небезопасен, стоит в нем оступиться — и полетишь в тартарары, однако в нем-то и обитают избранные.

Через полчаса Патрику пора возвращаться в лагерь.

— Никому не говори, — наставляет он ее. — Снаружи — забудь напрочь. Про себя, внутри, — помни. Это пойдет тебе на пользу.

Наутро, когда Хлоя встает, ей почти не верится, что все это было на самом деле. Патрик с этих пор не глядит в ее сторону, и страдания вновь возвращают ее к действительности.

Ребеночка у нее от Патрика не предвидится, ВО всяком случае на этот раз. Хлоя этим недовольна — богоподобность Патрика существенно подорвана.

25

— Нет, — говорит Хлоя. — Я не знаю, какой сегодня день.

Сегодня девять месяцев, как в дом к Рудорам водворилась Франсуаза. И три месяца, как у нее завязались близкие отношения с хозяином. У Хлои они почти год как прекратились. Обездолена ли этим Хлоя? Она и сама не знает.

Пока Хлоя спит вместе с мужем, ее не оставляют надежды — не только что ей воздастся ночью, но и что днем заполнятся пустоты в ее душе.

Заботься обо мне, взывает к нему каждый ее вздох во сне и наяву, лелей меня, люби меня, жалей. Будь безупречен. Безупречен не в твоем понимании, а в моем. Будь совершенством не только в отношении меня, но и по отношению к нашим детям. Всем нашим детям. Не сиди за работой, не пей, не раздражайся — это отвлекает тебя от дела. Твое дело — я. Заполняй меня, заполняй мои пустоты. Довершай меня.

Хотя в душе Хлоя знает, что заполнить ее невозможно. Иные раны проникли слишком глубоко, защитные оболочки прорваны, и их уже не залатаешь. Сколько бы он ни изливал на нее заботы и любви, они всегда будут капля за каплей сочиться наружу, оставляя ее в конечном счете такой же опустошенной.

И все-таки, пока она делит с ним ложе, она не в силах заглушить в себе надежды.

Когда же ей в нем отказано, они больше не тревожат ее. С нею дурно обошлись, зато избавили от надежд. Плетись себе в сторонку с поля боя, уноси свои раны, и нет уже надобности прикидываться, будто ты цела и невредима. Какое облегчение! Лишь бы дети ничего не замечали.

Но они замечают, конечно. Иниго и Имоджин, Кевин и Кестрел. Стэноп — тоже.

— Ладно уж, — уступает Хлоя, — говори, что сегодня за день.

Мимо, сотрясая землю, проезжает тяжелый джаггернаут [20] , держа путь на автостраду № 4 и по ней на запад.

Не грозит ли ей прямая опасность стать героической размазней на семейном фронте, такой, как мать, как миссис Сонгфорд — та по крайней мере сумела хотя бы умереть опозоренной. Такой, как миллионы и миллионы женщин, постыдно и до последнего вздоха

плетущихся в кусты.

20

Многоосный грузовик, какие часто используют для международных перевозок.

— Сегодня, — говорит Марджори, — ровно восемнадцать лет, как я пошла в больницу забрать Бена и увидела покойника в ящике. И ровно неделя, как я ходила к врачу и он сказал, что мне нужно все вырезать — дикость, что я каждый раз теряю столько крови, — и я не знаю, что делать. Только ты, Хлоя, будь добра, не давай мне советов, я на тебя больше не полагаюсь. С тех пор как возникла Франсуаза. Ты не представляешь себе, до чего меня это расстроило. Я надеялась, что хотя бы ты сумеешь найти счастье.

Что Хлое сказать на это? Ей плакать хочется — о себе, обо всех.

26

Сегодня Грейс живет с Себастьяном, который на пятнадцать лет ее моложе. Или, верней сказать, Себастьян живет с Грейс. Деньги, возможно, у Грейс, но талант, обаяние, будущее — у Себастьяна. Это он выбирает, с кем ему жить, и придирчиво выбирает. Грейс ныне склонна довольствоваться тем, что подвернется. Себастьян — кинорежиссер, то есть был бы кинорежиссером, если бы ухитрился раздобыть денег на постановку картины. Режиссуре его учили в частной школе, колледж он кончал по специальности «визуальная коммуникация».

Сегодня Грейс живет в недостроенной квартире на верхнем этаже большого дома в Холланд-Парке. Она живет здесь шесть месяцев, из них последние три — с Себастьяном. Сюда и приходит Хлоя с ней повидаться.

Рабочие начали ломать стены, объединяя три комнаты в одну, но на полпути бросили работу и ушли. В квартире и на подступах к ней навалены груды оббитой штукатурки, влажные вороха содранных обоев; недоклеенные полосы новых обоев до сих пор раскатаны на козлах. В открытых банках затвердевает краска. Хлоя машинально закрывает банки крышками.

Грейс, присев на полу, сушит перед электрообогревателем густые рыжие волосы. Она расчистила себе жизненное пространство у окна, застелила пол коврами, разбросала подушки, установила проигрыватель, воткнула в розетку электрический чайник и маленький холодильник и обитает на этом пятачке.

— Ничего не убирай, — говорит Грейс. — Я, возможно, подам в суд. Пускай видят, какой разгром, — чем хуже, тем лучше.

С годами Грейс определенно приобрела вкус с сутяжничеству. Когда-то она стояла в суде и что-то выкрикивала в беспамятстве, заливаясь слезами, — теперь судебная процедура доставляет ей удовольствие. И вот какой разговор происходит у нее с ее подругой Хлоей.

Грейс. Ну и как Марджорины усы? Или она теперь бреется?

Хлоя. У нее голова занята более увлекательными вещами.

Грейс. Это чем же? Работой на Би-би-си? А как Патрик? Она не говорила?

Хлоя. Патрик все тот же, сумасшедший и скряга.

Грейс. Почему бы ей не поселиться у него? Сэкономили бы вдвое на квартире и удобствах.

Хлоя. Он ее пока не приглашает.