Подруги
Шрифт:
Другой вопрос, сделает ли она это. Ответ: нет, не сделает.
Когда Оливер впервые встречается с Хлоей, она чинно восседает на подушке. Она стесняется и чувствует себя среди других не в своей тарелке. А выражается это в том, что она задирает породистый точеный носик и напускает на себя неприступность. У Хлои нет молодого человека, и ей охота, естественно, чтобы приписывалось это не неумению завлекать, а сугубой разборчивости. Тем более что она вообще мнительна и ранима, ей унизительно сознавать, что ее жалеют, а ее действительно жалеют, так как у нее нет приличного дома, приличной семьи, приличного платья — и даже, как она подозревает, приличного бюста. (Не бюст, а недоразумение, эти скромные припухлости, которые она так старательно намыливает, и ополаскивает, и вытирает по утрам.
Итак, Оливер приходит на вечеринку поздно, и только потому приходит, что никак не мог уснуть, а вообще хозяина он терпеть не может, гостей соответственно тоже, а про Хлою ошибочно решает, что эту девчонку, восседающую на подушке, чистюлю и недотрогу и наверняка из тех, что особенно бесят его при ближайшем знакомстве, привел председатель Студенческого театрального общества, который сидит у Хлоиных ног, положив на них голову единственно по той причине, что голова у него трещит и ему не мил белый свет. Когда же наконец он находит в себе силы встать и отправиться на поиски недопитой бутылки, Оливер занимает его место. Он поглаживает Хлоину лодыжку. Хлоя опускает глаза и видит черную курчавую шевелюру, шелковистую и буйную. Закрадывается ли к ней в эту минуту предчувствие, сколь привычна ей станет эта самая шевелюра? Сколь бессчетно ей предстоит наблюдать за завтраком, как упруго курчавится эта шевелюра, как постепенно редеет, опадает? Пожалуй. А иначе зачем бы ей оставаться на месте, и слушать, и отвечать, не повинуясь первоначальному побуждению встать и уйти или хотя бы уж, на худой конец, убрать подальше от него свою лодыжку, а вместе с нею — и свое будущее?
Оливер. Почему это вы так много о себе воображаете?
Хлоя лишается дара речи.
Оливер. Ага, стало быть, не снисходите до ответа!
Как черны у него глаза, как гневен рот. Рукава его рубашки закатаны. Его руки волосаты и мускулисты. Он подвигается и садится на подушку рядом с ней. Хлоя незаметно отъезжает на самый краешек, но все равно их тела соприкасаются. Оливер усмехается.
Оливер. Что вы, девушки, так трясетесь над собой?
Хлоя по обыкновению немедленно чувствует себя виноватой. Стоит кому-нибудь заметить: «Идет дождь», как Хлоя тотчас отзывается: «Извините».
Хлоя (верна себе). Извините.
Оливер. Да вы не виноваты. Воспитание такое… Какие у вас красивые ручки. Сразу видно, не очень-то они знакомы со стиркой, угадал? А вот у меня мать умерла оттого, что брала стирку на дом. Нажила себе рак печени. Жавелевые пары канцерогенны, как вы знаете.
Нет, Хлоя не знает. Она потрясена. Оливер придвигается ближе. Другие парочки давно заняли горизонтальное положение, одни они вертикальны. Две свечи догорают, остальные кто-то задул. Глаза Оливера поблескивают в темноте. От побуждения встать и уйти не осталось и следа.
Оливер. Не огорчайтесь, она была представительницей трудового сословия, и только. Такая, знаете ли, комическая фигурка, какие вам не раз встречались в романах. Одно несомненно —
Хлоя. Нет.
Оливер. Тогда и толковать ни к чему. Расскажите мне лучше о себе.
Хлоя. Не о чем рассказывать.
И он ей верит.
Оливер. Почему у тебя холодные руки? И что ты такая скованная? Почему не расслабишься? Хочешь, пойдем ко мне?
Хлоя, зачарованная, позволяет ему увести себя в мансарду, где он живет. Оливер кипятит чай и разливает его по оловянным кружкам. Возвращаться в общежитие ей поздно — у нее есть пропуск, но он действителен только до часу ночи, потом двери запирают, но Хлое все равно, она не собирается отягощать его своими затруднениями. Не велика беда — перелезет через забор, чем она лучше других.
Оливер рассказывает ей, как умерла его мать, как гнусно повел себя отец, как погибли под бомбами его садик и два его школьных товарища. Он клянет правительство, клянет войну, свое происхождение, свою религию — все это опостылело ему. Он плачет! Хлоя никогда не видела, как мужчины плачут. Не знала, что так бывает. На глаза у нее тоже наворачиваются слезы.
— Лучше бы я плакала за тебя, — говорит она, и вполне искренне. Она обеими руками отталкивает от себя счастье, чудачка.
У Оливера, вообще говоря, нет обыкновения плакать. Сейчас ему и совестно и отрадно. Что она делает с ним, эта тихая, неулыбчивая девочка? Вникает в его горести, готова их разделить — не спешит, как большинство других его знакомых, от них отмежеваться. Оливеру в те дни и в голову не приходит, что прошлое следует похоронить и забыть, — в это Оливер уверует после. Впрочем, после у него есть Хлоя, которая несет за него бремя прошлого. Он, в конце концов, зарабатывает деньги для семьи. Так что Хлое сам бог велел приноравливаться к особенностям его характера.
Но сейчас, раздевая ее, он дрожит; он ведет ее к постели. Ей, как видно, не требуется ни уговоров, ни обещаний. И он уже не хочет ни позлить ее, ни обидеть. Он хочет ее сохранить.
Оливер Рудор и Хлоя Эванс. Любовь с первого взгляда!
Ибо Хлоя не сомневается, что любит его. Она согласилась бы хоть весь остаток жизни провести в его постели, так ей мучительно покидать ее. Хлоя, эта трусиха, которая никогда не отваживалась загадывать на будущее из страха, как бы своими дерзновенными мечтами не потревожить от сна неведомую злую силу, которая подхватит ее и водворит опять на кухню в трактире «Роза и корона», способна теперь оторваться от учебников и, мечтательно подняв глаза, рисовать себя в будущем рука об руку с Оливером Рудором.
Хлоя очень быстро и очень сильно худеет. Ей некогда забежать в студенческую столовую пообедать, она слишком занята приготовлением обеда для Оливера, творя чудеса кулинарного искусства на Оливеровой газовой плитке. Она постоянно недосыпает, так как ей редко случается перелезть через забор общежития и юркнуть в постель раньше четырех утра, а консультации по социологии начинаются уже в девять. (У Оливера занятия только с одиннадцати.) По вечерам, в те минуты, когда они не целуются, она по самоучителю учится печатать на машинке, чтобы на соответствующем уровне перепечатывать Оливеровы сочинения.
Хлоя пишет матери, не затем, чтобы хоть словом упомянуть про Оливера, — она спрашивает, не может ли Гвинет раздобыть ей пишущую машинку. И это Хлоя, которая никогда и ни о чем не просит! Заботливая Гвинет тотчас исполняет просьбу, на целых три месяца отказываясь ради этого от свободных вечеров по четвергам. Добросердечная миссис Ликок идет ей навстречу — да, «Розе и короне» давно не мешает заиметь новую машинку, а старую могла бы, пожалуй, приобрести у них Гвинет, и по очень божеской цене, учитывая, как в стране туго с металлом, в том числе и с «Олимпиями» тридцатилетней давности.