Подруги
Шрифт:
Было это в начале шестидесятых, когда Англия, образно говоря, открыла, что бог отошел в прошлое, что юность и любовь прекрасны, старость и умудренность опытом — горьки, а вымысел важнее, чем действительность.
Вырез до пупа, мини-юбочка — дразнящий ветер перемен, а что в итоге? В итоге — Имоджин, поколение, с детства не уверенное в будущем, озабоченное вопросом, не прорвет ли сверхзвуковой «Конкорд» земную атмосферу и как бы целесообразнее распорядиться потомством в две с четвертью души, какое причитается каждому из них.
Хорошее время для Патрика — пока еще не иссквалыжничался
И для Оливера хорошие дни. На счету — четыре киноэпопеи голливудского производства, то и дело поездки в Америку, иногда в сопровождении Хлои и Иниго с няней, иногда — без. Большой дом в Хампстеде; блестящие светские друзья с длинными неанглийскими фамилиями. Ночами он ласков с Хлоей, они смеются вместе над причудами судьбы, которая осыпает тебя непрошеными милостями и скупится уделить желаемое, ему — признание критики, ей — детей.
И все же — славные дни, покуда не закралось в них недовольство, попойки, покер ночи напролет и загулы, такие тяжкие, буйные, отчаянные, что о супружеской верности и говорить смешно, не началась эта его дружба с Патриком, когда их кружило вдвоем по Лондону, по кабакам, по клубам, по знакомым, где эти двое, такие яркие, заметные, необыкновенные, были в любой час ночи желанными гостями.
Потом домой, где Патрика ждали Мидж, завтрак и работа. А Оливера — Хлоя, рвота, похмельная тоска и постепенное прозрение, сознание, что вожделенный недуг, связь с Аполлоном по прямому проводу, достался Патрику, а на долю его, Оливера, выпали одни симптомы, связь через плохонький коммутатор, и, сколько ни толкись подле Патрика, этому горю не поможешь.
Не очень счастливая пора для Хлои.
Бедная Хлоя спит и не спит всю ночь на тонких простынях, деля мягчайшее ложе только с мягчайшей подушкой, прислушивается, не подъехал ли к дому Оливер, вздрагивает и просыпается от каждого шороха — такси ли остановилось, пробежала кошка, прислуга ли крадется в ванную — второй раз, уж не беременна ли? — а Оливера все нет. Где он сейчас? В чьей постели? Напился до бесчувствия и валяется у девки, лежит в объятьях общей знакомой, модной, прыткой, молодой? У которой, возможно, провел ночь и вчера и позавчера? Как я могу держаться с достоинством при друзьях, беспечно улыбаться в гостях, где мы бываем вместе, если я знаю и все знают, что кто угодно и что угодно тебе милей меня?
— Все дамы — моногамы, — вздыхает Оливер, увидев ее за завтраком с опухшими красными глазами. — Тирьям, тирьям, тирьям. Адамы — полигамы. Отсюда столько драм.
— Рухляди натащила, — он говорит, оглядывая прекрасную старинную мебель, которую она любовно собирает. — И зачем она тебе? Ты погрязла в быту, Хлоя. Омещанилась в известной мере. Вещи, люди. Люди, вещи. Все-то ты хочешь прикарманить, Хлоя. Напрасно, ничего не выйдет.
— Ты патологически ревнива, — он говорит. — Это признак духовной незрелости.
— Что тебе волноваться, не понимаю, — он говорит. — Другие женщины? Они не в счет. Жена моя — ты.
— Послушай, — говорит он с раздражением, — ради бога, пошла бы тоже развлеклась. Я не против.
Он врет без зазрения совести, но она верит. Ей никто
Мало-помалу боль стихает, во всяком случае уходит вглубь и затаивается. Хлоя отдает много времени школе, где учится Иниго, по вторникам работает в библиотеке, по пятницам водит школьников в бассейн. Она помогает в местной женской консультации и ходит на занятия в помощь будущим матерям, тая надежду вновь примкнуть к их числу.
Ох этот Оливер! Он приносит откуда-то дурную болезнь и награждает ею Хлою. Оба легко и быстро излечиваются. С такими деньгами, как у Оливера, несложно найти самых лучших врачей, какие позволят себе побалагурить с больным, но выболтать его тайну — никогда; Оливер потрясен этим эпизодом больше Хлои, и ей воздается за долготерпение — наскучив ночными похождениями, Оливер сидит дома и смотрит телевизор.
Не очень-то счастливое время и для Мидж. Ночами Патрик пропадает невесть где, днем работает как одержимый, запершись у себя в мастерской, и забывает купить для семьи продукты — впрочем, такая особенность водилась за ним и прежде, ибо сам он способен сутками ничего не есть, когда увлечен работой, а раз он сам может обходиться без еды, то почему не могут они? Разве они, Мидж и маленький Кевин, — не часть его самого? Патрик не дает Мидж денег на хозяйство (считая, что она никудышная хозяйка и, дай ей только волю, пустит его по миру, транжиря деньги на квартиру, пеленки, стиральные порошки), а определяет размеры семейных потребностей самолично.
На что у Патрика уходят деньги? Друзья качают головой, глядя на исхудалое лицо Мидж, на ее тихое, тощенькое дитя и жалкую обстановку — все раздобыто с бору по сосенке, кем-то пожертвовано; ничего купленного. Мидж знает одно — Патрик, не задумываясь, выложит десять фунтов нищему на улице, но попробуй она заикнуться, что ей не хватает на жизнь, и он взбеленится и прекратит на несколько дней с ней разговаривать. Ей важнее его благорасположение, а не его подачки. Вместе с тем ей внушает тревогу вялость Кевина, и, разрываясь меж стремлением угодить Патрику и досыта накормить сына, она наживает себе язву желудка.
Мидж на месяц ложится в больницу, а Кевина забирают на это время ее родители, и на их хлебах мальчик быстро поправляется. В ее отсутствие с Патриком в мастерской спит Грейс и сидит рядом, когда он пишет портреты своих заказчиц. Мидж и подумать не посмела бы о подобных притязаниях.
Совсем, в сущности, неплохое время для Грейс. Разведена с Кристи, безучастна к судьбе Пьера и Петры (что на двух разных языках означает «камень»), живет за милую душу с Патриком и травит вторую жену Кристи, Джералдин, из ночи в ночь тяжело дышит в ее телефонную трубку, малюет на ее «мини» пронзительной нитроэмалью «Берегитесь — убийца!», строчит хозяевам Джералдин на работу, ее подопечным, родственникам, друзьям, что Джералдин в прошлом — уголовница и проститутка, а в настоящем — двоемужница и переодетый извращенец, пока ее наконец не призывают к порядку блюстители закона.