Подселенец
Шрифт:
— Что за хрень, — ещё успел удивиться Судак, одновременно выхватывая спрятанную заточку и отмахиваясь ею в сторону голоса,
— ты ещё кто такой, бля?!!!
И тут же согнулся, получив страшный удар в живот. Инстинктивно прижав руки к поясу, он вдруг почувствовал под ладонями что-то липкое и скользкое, расползающееся под пальцами. Теряя сознание, он всё ещё пытался запихнуть выползающие из распоротого живота кишки обратно, когда что-то большое и тёмное накрыло его с головой, сковывая движения и гася разум.
Луня был почти уверен, что уже умер. Но только почти. Когда осторожно пробирающийся
Когда его отец и мать, оба такие интеллигентные и культурные на людях, вдруг начинали кричать на друг на друга такими словами, которых он не слышал и от самых злостных школьных хулиганов, когда она начинала кидаться на отца, выставив вперёд наманикюренные в лучшем городском салоне ногти, а тот в ответ отвешивал ей затрещины, которых не постыдился бы и Майк Тайсон, Луня всегда садился в углу и зажимал голову руками. И это помогало. Всегда. Родители мирились, становились неестественно добрыми и покупали Луне всё, чего бы он ни захотел. Но растопыренные пальцы с накрашенными ногтями часто преследовали его в ночных кошмарах.
Но сейчас кошмар не уходил. Судак пропал, просто растворился в воздухе. Куда подевался Жмых, Луня даже и не хотел задумываться. Главное — выбраться из этого чёртова подвала, а там… Там увидим.
Осторожно нащупав в кармане дешевенький "Крикет", Луня чиркнул колёсиком. Зажигалка работала. Не Бог весть как, но работала, и её слабый огонёк немного развеивал тьму подвала. Осторожно, практически на ощупь, Луня начал продвигаться в ту сторону, где, по его представлению, был выход, и тут наткнулся на Лавра.
Тот же самый бесформенный череп, те же самые слегка навыкате бесцветные глаза и безвольный подбородок. Только вот под подбородком ничего не было — голова Лавра просто стояла в нише, выложенной в кирпичной стене. Отшатнувшись, Луня хотел было закричать, но не смог. Язык не слушался. Медленно в темноте, пятясь задом от страшной ниши, он вдруг почуял на плече чью-то руку.
Луня замер. Разум, балансирующий на краю пропасти, приказывал ему просто закрыть глаза и потерять сознание, но Луня не смог. Вместо этого он услышал незлой, но какой-то очень нехороший голос:
— А ведь ты был послушным мальчиком? Да, ты был послушным… — голос, похоже, слегка удивился. — Ну что ж, повернись, я хочу тебе кое-что показать.
Медленно-медленно Луня повернулся к говорившему и увидел перед собой странного старичка. Одет старичок был в какие-то обноски, на ногах носил — ну надо же! — лапти, а причёска его смахивала на воронье гнездо. В одной руке старичок держал здоровенную сучковатую палку, а за спину его был перекинут туго набитый холщовый мешок.
— Да-да, — удивлённо протянул старичок. Только сейчас до Луни дошло, что дедушка светится в темноте каким-то неживым, зеленоватым светом. — Ты и вправду был послушным мальчиком. Но не очень хорошим, — дедушка улыбнулся. В чёрном провале рта между бородой и усами хищно блеснули по-акульи острые треугольные зубы. Луня почувствовал, как тёплая струйка мочи бежит по его левой ноге. — Но это не беда, — продолжал дедушка, — просто загляни в мой мешочек, и ты увидишь, что случается с по-настоящему непослушными мальчиками.
Дедок перекинул с плеча свой мешок, развязал его и сунул под нос Луне. Против своей воли Луня заглянул в чёрное
P. S. Бабай — таинственное воображаемое существо славянского фольклора, которым часто пугают непослушных детей. (с) Е. Грушко, Ю. Медведев "Словарь славянской мифологии"
Подселенец
— Стрёмное дело, ох, стрёмное, — покачал опухшей мордой Берёза, — даже и не знаю, кого на него подписать, да и подпишутся ли…
Они сидели на лавочке в одной из дальних аллей парка имени XXI съезда партии рядом с неимоверно загаженной лужей, почему-то гордо именующейся озером. Место было надёжное и неоднократно проверенное. Не в силу своей уединённости, отнюдь, народа вокруг хватало, но народа тоже специфического. Работяги с ближайшего завода, какие-то малолетки с приблатнённой внешностью и повадками, а на деле — хомячки хомячками, несколько пьяненьких уже тёток очень среднего сексуального возраста и прочий подобный контингент. "Лужа" давно считалась местом практически безопасным: вроде бы и народ вокруг, но никто тебя не замечает и в дела твои не лезет, у всех своя компания. Просто бухают люди после рабочего дня, отдыхают, эка невидаль.
Вечером — оно, конечно, другое дело. Всякое случалось. И на бабки выставить могли кого-нибудь, и трахнуть без обоюдного согласия. Бывало, даже трупы находили поутру. Но это редко. Мусора, конечно, парк патрулировали, не без того, но если явного криминала не было, на рожон старались не лезть. Ну, отдыхают люди, не всем же по дорогим кабакам зависать? Менты и сами не гнушались иногда на этих же лавочках вокруг "Лужи" посидеть, и не только во внеслужебное время.
А вообще парк был хороший. Про него даже как-то в областной газете писали. Типа, "маленький островок постсоциализма в диком мире чистогана". Газета, конечно, красная была, но тут уж на какую денег хватило. И действительно: высаженные лет сорок с лишним назад по линеечке аллеи, многоярусный фонтан, аккуратно подстриженные кусты и даже недорогая площадка с детскими аттракционами — всё это создавало своеобразный оазис почти что в центре серого, заплёванного и задымлённого фабричного района. Правда, была в оазисе "Лужа", — так ведь нет в мире совершенства.
И на Берёзу с Бутыкиным внимания никто не обращал. Точнее, не акцентировал. Нет, конечно, заметили, конечно, узнали — и чего? Мало ли какие дела у двух не самых последних в городе людей? Они тебя трогают? Ну вот и ты их не трогай. Натренированным глазом Бутыкин, правда, заметил, как один из малолеток попытался направиться к ним с початой бутылкой водки, — не иначе уважение оказать, — но его же дружки и завернули: типа, не мешай людям разговоры разговаривать — надо будет, сами позовут. Нет, не совсем ещё молодёжь понятия потеряла, зря её ругают.
— Не нравится мне всё это, — в очередной раз скривил морду Берёза, — ох не нравится…
"Ах ты ж пенёк обоссанный, — ругнулся про себя Бутыкин, — ещё цену мне тут набивать будешь…"
Берёза меж тем снова схватился за бутылку марочного коньяка, раскрутил её по часовой и воткнул в окружённую давно не бритой щетиной пасть. Сделав пару глотков, он довольно зажмурился и на время впал в прострацию.
"Урод, — снова подумал Бутыкин, — и на кой я ему коня купил? Арзамасской бы горилкой обошёлся, клоун".