Подселенец
Шрифт:
Он уже и деньги бабке предлагал, и подарками всякими заваливал, и дом обещался отремонтировать, и снова деньги сулил, но уже реальные, серьёзные, но старуха тоже упёртая попалась. Ни в какую колечко продавать не соглашалась. Типа, фамильная реликвия, никто чужой её носить не может и не будет, так что и в гроб она её с собой возьмет. А деньги ей уже не нужны, и подарки тоже, и дом ремонтировать не стоит — недолго уже ей осталось. Хорошо, предложил Вадик, давайте завещание оформим, а он тоже в долгу не останется: ей-то, может, ничего и не нужно, а вот внуки там всякие, правнуки… Нет никого, отвечает старуха, пресеклись Черемшинские,
А Вадик уже и на "глупость" готов был пойти, уж больно сильно он на колечко запал, но удержало его что-то. А тут и бабка померла.
Вадик поначалу обрадовался: теперь-то по-любому до колечка доберётся — а вот и хрен вам во всю морду, господин Бутыкин! Оказалось, не врала бабка, не шутила. И колечко завещала с собой похоронить — раз, и нотариус у неё неожиданно оказался такой, что Вадику разве что только присниться мог — два, да и родственники такие, что… Вот ведь как бывает: живёт-живёт человек, привыкли все к нему, ничего особенного не думают, а на похоронах вдруг узнаётся то, что лучше б и не узнавалось. Такие люди бабку хоронить приехали, что только за голову хватайся: банкиры какие-то московские, промышленники, пара телезвёзд, несколько англичан, два немца, один австриец и представитель штатовского посольства. Весь город охренел, не только Вадик.
Оказывается, не врала бабка: последняя она в роду, только род у неё такой, что Рюриковичам там всяким с Тюдорами делать рядом нечего, половина Готского альманаха старухиным родственникам посвящена. А вторая половина — друзьям этих родственников. Соответственно колечко хренушки изымешь — адвокаты звери. Да и имущества скрытого у бабки оказалось по разным банкам заграничным не меньше, чем у Вадика. И имущество это она городу завещала. При условии неуклонного соблюдения всех пунктов завещания. А главные условия: похоронить её в синем платье и в этом самом колечке. Вот же, блин… Нет, стерва бабка, одно слово — стерва.
Вадик специально на похороны пришёл, даже венок заказал. Только его-то венок в горе других затерялся как щепка. И народищу было на кладбище — не протолкнуться, как на демонстрации какой. Помимо гостей понаехавших ещё и местные, на гостей этих поглазеть пришедшие. Плюс глава администрации и ещё насколько уездных шишек. Ну, эти-то понятно, на бабку им начхать. А вот родственники её — ну как завещание оспорят? Приглядеться надо.
Но родственники не оспаривали ничего, тихо-мирно себя вели. Даже телезвёзды. Вот что действительно Вадика добило, так это гроб. Блин, да в этом гробу тройку таких старух похоронить можно было! Огромный, лакированный, с бронзовыми побрякушками и составной верхней крышкой по буржуйскому образцу. Так что ноги-то у покойника прикрыты, а сверху до пояса его, то есть её, видно. Это не родная фанерка-ДСП, зелёным бархатом обитая, куда там. И старуха в этом гробище маленькой такой кажется, как мышка на обеденном столе. Лежит себе в синем платьице, лапки на груди скрестила, а на правой руке колечко красными глазками поблёскивает… Сука старая!!!
Хоронили, что нетипично, без батюшки. Бабка, хоть и лет ей было больше, чем Ленскому расстрелу, оказалась идейной коммунисткой с какого-то тысяча девятьсот мохнатого года, чуть ли не Ленина с Троцким живыми
Похоронили, короче, бабку, гости сразу же разъехались и разлетелись (многие на частных самолётах), а Бутыкин вообще с глузду съехал. Упёрся, одним словом. Хорошо, колечко в земле, в гробу у бабки на пальце. И чего? Это ж не Форт Нокс, верно?..
Сначала Вадик к Лысому — смотрящему по городу — пошёл. Но тот, хоть и в прекрасных отношениях с Бутыкиным был, сразу в отказ ударился. Типа, братва на такое не пойдёт — не по понятиям. Чмошное дело — могилы ворошить, и он, Лысый, никого из своих пацанов, которые авторитет по зонам зарабатывали, просто так на такое подписать не может. А кто может? А никто. А если подумать? А если подумать, то Берёза, но я тебе этого не говорил, и вообще… Да ясно, ясно.
Вадик, не мешкая, с Берёзой стрелку забил, побросал в пакет полиэтиленовый литр коньяка и сервелата какого-то, после чего отправился в парк.
Теперь вот король местных бомжей Берёза (в миру Березин Николай Игнатьич) накачивался халявным марочным, откусывал от палки сервелата и корчил кислые рожи. Вадик уже начал было закипать, чувствуя всё больше нарастающую изнутри неприязнь к этому человечку, когда вдруг Берёза осклабился щербатым ртом:
— Нет, Степаныч, всегда я подозревал, что натура у тебя наша, босяцкая. Да ладно, ладно, не буровь, — увидев внезапно покрасневшую морду Вадика, Берёза примиряюще поднял руки. — Другой бы кто с таким вопросом ко мне подошёл — на хрен бы послал, да по тыкве б настучал. А у тебя, Степаныч, подход правильный. Уважение вот мне, старику, оказал, подарок правильный принёс, излагаешь с понятием. Помогу я тебе. Даже не денег ради…
— Неужто и денег не возьмёшь? — удивился Бутыкин.
— Как это не возьму? Возьму, конечно, — сокрушённо пожал плечами Берёза, — так не для себя, а для людей моих, которые на дело пойдут. Тем-то на что-то жить надо, это мне, старику, уже не до забав. Как классик говорил, да водки бы ведёрочко, да хлебца бы с полпудика, чего ж больше?
"Ух же ж ты, — изумился Вадик, — а мы, оказывается, и Некрасова когда-то читали".
— Помогу я тебе, Степаныч, — продолжал Берёза, — чего ж не помочь хорошему человеку? Хоть и не лежит у меня душа к этому делу.
— Когда? — спросил Бутыкин.
— А чего тянуть? — удивился Берёза. — Сегодня ночью парни и сходят, есть у меня пара чмырей-отморозков, те на любое подпишутся. Тем более что бабки кладбищенские донесли, что училке нашей собираются настоящий мавзолей, типа, как у Ленина, отгрохать, тогда уж не подкопаешься просто так. Так что давай-ка завтра утречком часиков в девять тут же и забьёмся, сразу тогда и рассчитаемся.
— В девять не могу, — сказал Вадик, — у меня совещание одно важное намечается. Давай в одиннадцать?
— Хозяин — барин, — легко согласился Берёза. — В одиннадцать, так в одиннадцать.
Он ещё раз опрокинул в себя коньячную бутылку, а Вадик стал собираться.
— Я, того?.. — спросил Берёза, — Коньячок-то оставшийся с собой прихвачу, ничего?
Бутыкин лишь рукой махнул:
— Для того и принесено.
Наблюдая тяжёлым взглядом из-под покрасневших век за удаляющейся широкой спиной Вадика, обтянутой дорогим английским пиджаком, Берёза очень нехорошо поджал губы. "Так вот ты какой, Вадим Степанович… Ну-ну".