Поэт

Искандер Фазиль Абдулович

Даже преувеличение самой скуки есть форма борьбы со скукой.

Добро первично, и потому роза красивая

Кстати, вот его высказывания по поводу литературы и жизни. Некоторые из них я записывал, некоторые сохранила память.

Странно, что до сих пор никому не пришло в голову определить, кто из евангелистов наиболее талантливый. А может, так и надо: равны в любви к Христу.

Когда я пишу и вдруг во время писания боюсь умереть, не закончив стихотворения, – это признак того, что стихи будут настоящими.

– Меня никак не назовешь легковесным поэтом, – грохотал он однажды, намекая

на оба смысла слова. – Я работаю над стихами до упора, пока не почувствую, что вес строки равняется весу моего тела. Тогда, значит, гармония достигнута.

– Ты знаешь самую гениальную лирическую строку в мировой поэзии? – спросил он у меня однажды.

– Нет, конечно, – ответил я, уверенный, что он процитирует себя.

– А я знаю! – гаркнул он. – Она в Библии! Книга Бытия. Если ты помнишь, Бог велел Аврааму, чтобы проверить его преданность себе, принести ему в жертву своего любимого сына Исаака. Богопослушный Авраам взял нож, нагрузил дрова на ослика и повел с собой сына Исаака к месту жертвоприношения. А сын, конечно, ничего не знал. Мальчик только знает, что отец готовится к жертвоприношению. Но он не видит жертвенного животного и спрашивает у отца, не понимая, что он сам должен стать жертвенным животным:

– Отец мой, вот огонь, вот дрова, где же агнец для всесожжения?

Вот самая потрясающая строчка в мировой поэзии! Никто в мире не догадался, кроме меня, что Бог отменил жертвоприношение Авраама, побежденный наивностью мальчика. Бог понял, что святая доверчивость сына к отцу для него ценнее богопослушности Авраама. Это его и остановило, а не верность Авраама. Никто до меня об этом не догадался. В этот миг и был задуман Христос, который никогда так жестоко не мог испытывать человека на верность Богу. Через безгрешную доверчивость ребенка Бог догадался о возможности нового подхода к человеку. Потому и Христос так много говорит о детях: будьте как дети! Вот, кстати, новые стихи о Христе:

Духовный обморок Христа.В кровавой пелене – ни зги.Тогда Он возопил с креста:– Отец Небесный, помоги!От боли крикнул небесам,Уже не помня ничего,Уже забыв, что Бог Он сам,Что пусто небо без Него.И потому из века в век,Среди невзгод или тревог,По праву молвит человек:– Мои страданья знает Бог.

– Мой принцип, – говорил он, – энергия стиха и никаких идей! Если человечество выживет, этот принцип будет всеобщим. Вся моя жизнь – служение ему. В этом, как ты говоришь, сюжет моего существования. Уже Пушкин об этом догадывался. Когда он говорил, что поэзия должна быть глуповатой, он хотел сказать: подальше от идей, а не от мыслей. Это разные вещи.

Через двести лет, уничтожив компьютеры и всякую подобную дьявольщину, люди, чтобы поднять себе настроение, будут собираться и читать стихи моего направления. Так мы сейчас собираемся, чтобы выпить и повеселиться.

Сердечник не будет в кармане носить валидол, а будет носить в голове стихи Пушкина. Сердце забарахлило? Остановится и вместо того, чтобы, шевеля губами, подсчитывать пульс, будет читать шепотом Пушкина: «Мороз и солнце – день чудесный! Еще ты дремлешь, друг прелестный?» Глядишь,

по мере чтения стихов и сердце отпустило. Кстати, вот шуточные стихи о Пушкине:

Смотритель-ангел Богу рек:– Взгляни на Пушкина, мой Боже,Над всеми этот человекТрунит – и над тобой, похоже?Бог не ответил ничего,А мог сказать слова такие:– Все знаю, но люблю его,Кого ж еще любить в России?

– Интересно заметить, – прогудел он однажды, – романтические герои Пушкина:

Сильвио, Германн, да и лермонтовский фаталист, – все европейцы по происхождению. Почему бы это? Россия была тогда прочной, консервативной страной. Декабристы – прививка от революции. Мышление развитого русского человека представлялось здраво-реалистическим. Европа была взбаламучена и измучена революциями.

Люди эмигрировали в Россию, как в спокойную, уравновешенную страну. Так наши теперь бегут на Запад. Характеры Сильвио и Германна казались Пушкину для русского человека недостаточно правдоподобными, и потому он их сделал иностранцами по происхождению. И подумать только! Всего через тридцать лет у Достоевского русский человек был готов на самые безумные парадоксы, и это было правдиво. Есть над чем подумать нашим критикам! Да что о них говорить, когда они меня, живого, до сих пор не заметили!

О, Русь! Ни охнуть, ни вздохнутьИли вздохнуть и охнуть снова,Недолог оказался путьОт Пушкина до Смердякова!

Юмор – осколки счастливого варианта жизни, хранящиеся в прапамяти человечества.

Мысль – единственное выражение умственного мужества.

Чтобы понять поэта, надо его полюбить. Потом ты можешь охладеть к нему, но то, что ты понял, когда полюбил, уже никуда не уйдет.

– Я ему не подам руки, – охотнее всего говорят те люди, у которых в глубине сознания подавлено желание сказать: не подам!!!

Здесь коренное отличие христианства от либерализма.

Помню, мы как-то спорили по поводу соотношения поэзии и правды в стихах. Это было лет двадцать тому назад. Он шутливо сымпровизировал на эту тему:

Это братья-близнецы -Только разные отцы:У того отец небесный,А у этого телесный.

Самое забавное: я недавно где-то прочел, что, оказывается, женщина в редчайших случаях может родить близнецов от разных мужчин, если имела с ними близость в течение одних суток. Поэзия обогнала науку. Он в своей шутке утверждал эту возможность.

Для поэта, говорил он, толковость в творчестве подразумевает бестолковость в жизни. Закон сохранения энергии. С этим надо иметь мужество примириться раз и навсегда. Многие поэты безуспешно пытались с этим бороться.

Маяковский сделал колоссальные усилия, чтобы преодолеть это естественное противоречие. Он хотел быть толковым в творчестве и стать толковым в жизни.

Он даже гордо писал: «Надо, чтоб поэт и в жизни был мастак».

В результате он разладил толк в творчестве и не наладил в жизни. И тогда, потеряв сюжет существования, он застрелился.