Похитители
Шрифт:
Художника я нашел в гостиной перед жарко пылающим камином. В ярком пламени скручивались и догорали какие-то эскизы. Естественно, камин напоминал размерами мартен, но гигантизм меня больше не пугал. К некоторым из вещей иммунитет приобретается чрезвычайно быстро. Кроме того меня заинтриговала процедура сожжения картин. Багровея от натуги, художник разрывал цветастые холсты и трагическими взмахами швырял в огонь. Сомневаюсь, что таким образом он хотел согреться. Вероятно, все мы в глубине души - немножечко гоголи. Как известно, сжигать - не строить. И тем более - не живописать.
– Я по поводу вашего заявления,- деликатно
Художник повел в мою сторону рассеянным взором. Странно, но выражение его лица совершенно не соответствовало драматичности момента. Он словно и не рвал свои творения,- так, прибирал мастерскую от ненужного хлама.
– А-а... Очень кстати,- удивленно проговорил он.- Впрочем, весьма рад. Присаживайтесь, пожалуйста. Чего уж теперь...
Признаюсь честно: я запутался в этом человеке с первого захода, заблудился, как в трех соснах. Его слова, интонация в совокупности с манерой поведения моментально сбивали с толку. Вот вам и гений! Поймите-ка такого! Содержимое его фраз не соответствовало содержимому мыслей, ну а мысли шагали вразброд, то и дело обгоняемые сердцем, интуицией и всем тем, чему не лень было двигаться в его внутреннем царстве-государстве.
Выжав из себя улыбку, я с видимой робостью пристроился на скрипучий стул, который немедленно пополз куда-то вбок. Взмахнув руками, словно птица, я едва успел подскочить. Художник невозмутимо сграбастал обломки стула и со словами "грехи предков - нам замаливать" скормил прожорливому камину.
– Итак, отдел расследований, если не ошибаюсь?
– он наморщил тощенький лоб.- Что-то я читал про вас. Изрядно похабное,- он весело гоготнул, но тут же нахмурился.- Скверная статейка. Потуги графомана, плод измышлений бездаря. Но темы затрагивались ой-ей-ей. Я бы, признаться, не замахнулся. Честное-благородное! Впрочем, возможно, это была обыкновенная реклама. Да, точно. Дешевенькая реклама. И вы здесь совершенно ни при чем. Хотя и могли приструнить. Потому что кое-кого не мешало бы,- он переломил о колено одну из багетин и, метнув в огонь, приставил ладонь ко лбу, как сталевар на фресках минувшего.
– А может, простить их?
– он взглянул на меня вопросительно. Только-то и есть добрых дел на Земле - любовь и прощение. Это против огромного греховного словаря. Кстати, не вы ли его сочинили?
Я ошарашенно кивнул. И тут же замотал головой. Возможно, я подсознательно начинал перенимать его стиль, и сами собой, откуда ни возьмись, в голове запрыгали несуразные фразы. Хлорофилл - это жизнь... Витамин Д спасает от рахита... Доминанта довлеет над генами... Одним из этих генов был, по-видимому, я. То есть, не был, а стал... Черт возьми! Я потер пальцами виски и, вспомнив зачем пришел, неуверенно приоткрыл рот:
– Я, собственно...- Слова неожиданно выпрыгнули из головы и предательской гурьбой разбежались по кустам. И было - с чего. Огромные глаза художника смотрели на меня с лютой свирепостью. Что-то снова приключилось с ним. Вернее, с его настроением. Черт бы побрал этих гениев! Я молчал, а сбоку гудел и потрескивал зловещий камин. Ситуация становилась все более двусмысленной. Чем бы это все завершилось, не знаю, но во взгляде художника в очередной раз произошла революционная перемена,потемневшим айсбергом строгость потекла и растаяла. Теперь он смотрел на меня, как смотрят на своего дитятю нежнейшие из родителей. Я полез за платком, чтобы утереть с лица
– Так на чем мы остановились?
– ласково спросил он.
Я гулко прокашлялся. Настолько гулко, что прокатившееся между стен эхо напугало меня самого. На далеком чердаке что-то скрежещуще опрокинулось.
– Простите...
Художник протянул руку и участливо похлопал меня по спине.
– Наверное, пища не в то горло попала,- пояснил он.- Такое бывает...
"Маразм!" - сверкнуло в моем мозгу. "Неужели они все такие?!" Я по-прежнему не забывал, что впереди у меня семь кандидатов, а значит, еще семь подобных встреч.
– Да!
– всполошился художник.- Я ведь давно обещал вам показать. Мне и самому это полезно. Узнать мнение свежего человека всегда бывает интересно. Вот, взгляните,- он сунул мне под нос пару листов, исчерканных рожицами и нелепыми фигурками.- Неплохо, да?
– Неплохо?
– я истерически рассмеялся. Да, да! Рассмеялся! И не спешите осуждать меня. Этот тип меня попросту доконал. Боже, только сейчас я понял, как, оказывается, люблю обычных людей! Самых что ни на есть ординарных, простоватых, пусть даже без царя в голове. Здравый ум подсказывал, что смеяться в данном случае - грех, но я не мог остановиться. Мне следовало бы изобразить скорбь, хоть какое-нибудь сочувствие, но у нервов своя жизнь, своя политика. Глядя на эту мазню, я нахохотался всласть. Самое интересное, что вместе со мной начал по-тихоньку посмеиваться и художник. Лицо его сияло, он энергично потирал руки.
– Здорово, правда? Рад, что вам так понравилось.
От подобных его изречений впору было свалиться и не встать вовсе, но титаническим усилием я все же сумел справиться с собой. Как-никак я был сыщиком, агентом отдела расследований.
– Ммм... В общем-то конечно... Но раньше, если мне не изменяет память, вы трудились несколько в ином стиле?
– Да,- он досадливо крякнул.- Когда-то я писал большие картины.
– Даже очень большие...
– И не говорите! Стыдно вспоминать. Цистернами краску изводил! Кисть двумя руками еле поднимал. Зато теперь - другое дело!.. Понимаете. Так сейчас не рисует никто! Это, так сказать, нехоженая тропка. В некотором роде - заповедник.
– То есть?
Он нетерпеливо зажестикулировал. Надо признать, жестикуляция у него оказалась выразительнее слов.
– Согласен! Меня можно критиковать, можно поносить и втаптывать в грязь. Есть еще недочетики, есть кое-какие неудачки, но в целом... В целом это должно производить впечатление! Должно! А иначе вы ничего и ни в чем не понимаете! Потому что классицизм умер. Он набил оскомину, перебродил, как старое вино, и вышел в отставку. Его уже не хочется пить, понимаете? художник ударил меня указательным пальцем в грудь.- Вот хотя бы вы! Скажите нам всем честно и откровенно: хочется или не хочется?
– В известном смысле... То есть, конечно!
– я осторожно пожал плечами и сморгнул.
– Вот видите! И вам не хочется! Оно и понятно. Регресс - это регресс, а эволюция - само собой. Большие картины писали и пишут тысячи мастеров. Это конвейер, понимаете? Искусство же не терпит конвейеров. Оно - штучно, оно обязано быть оригинальным. Иначе колонны будут проходить мимо, а глаз не будет задерживаться.
– Да, но вы сами обратились к нам. Мы вынуждены были заняться вашим делом.