Похороны куклы
Шрифт:
– Руби, я… – шептала Барбара сквозь рокот наборного диска; лицо у нее побелело. – Пожалуйста.
Она прижала руку к боку и, шаркая, вышла в коридор. Я видела, как она там стоит, согнувшись над столбом перил.
Теперь они пришли, чтобы сообщить о своем расследовании.
Ветер занес их голоса в дом. Я не могла разобрать, что они говорили, но когда они вошли в гостиную, глаза Мика потускнели и скользнули по мне, сидевшей на уголке дивана.
– Вот она, – произнес он, вынул из кармана самокрутку и сунул ее в рот.
Старший полицейский опустился рядом со мной на диван и уселся поудобнее,
– Так, Руби. – Его голос как будто парил. – Ты ведь знаешь, что такое ложь, правда? Знаешь, какова правда. И можешь отличить одно от другого, потому что ты уже большая девочка.
В углу гостиной лежали папины гири. Я постаралась сосредоточиться на них.
Кивнула. Глаза у полицейского были, словно голубая вода среди лица. Щетина доходила до самых скул.
– Руби…?
– Да, – прошептала я. – Но я все это видела. Там была не просто тень…
– Тень? – Голубая вода в его глазах внезапно стала темнее. – Это что за разговор? Ты думаешь, это могла быть просто тень. Давай-ка, детка, все проясним. Мы обыскали то место, которое ты указала. А ты теперь заводишь речь про тени.
Он был раздражен. Я уже слышала про поиски незнамо чего и про то, что нужно обследовать реку, а значит, доставать со склада забродные костюмы, в которых полно пыли, и вообще им сто лет в обед. Не больно приятно совать в такое ноги, особенно в воскресенье.
Мик маячил у двери. Ничего не говорил, но я, по-моему, опять слышала жужжание у него внутри.
– В общем, – полицейский сунул руку в карман мундира и достал книжку в коричневой обложке с потрескавшимся корешком, – вот все, что мы нашли. Это твое, Руби?
Это был «Путь паломника» со следом моей ноги на обложке. Наверное, я на него наступила. Казалось, книга сейчас распадется у него в руках, обернется прахом и кучей лоскутков и гнилой кожи. Тянулись долгие секунды, книга то делалась четче, то расплывалась.
– Все, с меня хватит, – фыркнул Мик и вышел, а я осталась с Барбарой и двумя полицейскими.
– У нее очень богатое воображение.
В голосе Барбары появилась новая нотка. Серьезная. Приглушенная. Это, подумала я, из-за того, что у нас сидят представители власти, надувают щеки и ведут себя, словно они тут хозяева. Я представила, что будет, когда они уйдут: Барбара выставит им в спину пальцы вилкой. Я столько раз это видела, как она поднимала костлявые пальцы буквой V вслед Мику, выходившему пройтись вечерком с начесанным выше обычного чубом, в блестящей кожаной куртке, оставлявшему в коридоре облако одеколона.
Барбара проводила полицейских, дверь хлопнула, и, несмотря ни на что, при мысли о том, как она вскинет у них за спиной пальцы буквой V, мне пришлось опустить лицо, чтобы скрыть улыбку.
Барбара вернулась в гостиную и поймала меня.
– Вот что. Прекращай это. Не знаю, как я тебя в этот раз вытащу. Правда, не знаю.
Снаружи выл ветер. Я зигзагами блуждала по саду: подобрала с земли прутик, который тащило ветром, и стала хлестать себя на бегу по голым рукам, пока не выступили красные полосы. На веревке болтались брюки и рубашки Мика. Я остановилась, прикусила губу и подумала о лежавших в кухне спичках, об их спящих в коробке розовых головках. Пальцы
Поднеся спичку к краю штанины висевших на веревке брюк Мика, я было передумала, но полиэстер тут же занялся. Языки пламени побежали вверх, огонь выглядел перекошенным, горела только одна штанина, и я чиркнула второй спичкой и поднесла ее к другой штанине, чтобы все уравновесить. Горящие «ноги» заплясали. Я ждала, когда придет это чувство – покой, – но оно не приходило. Я думала, что загорится все на веревке, пламя помчится, как по проводам, пока не затрещит весь ряд рубашек. Но брюки медленно тлели, испуская клубы дыма.
Полил дождь, тяжело ударяя по забору. Дождь вскипал и шипел в пламени, гасил его, и в конце концов передо мной повисли две изуродованные штанины – одна сгорела до колена, другая до бедра. Они дымились по краям. Силы вытекли из моего тела, как жир из мяса. Теперь он меня убьет; я об этом позаботилась. Я чувствовала своего рода облегчение от того, что скоро умру.
Но он ничего не сделал в тот день. Он выжидал. Я хотела бежать от грядущего гнева, но мне не хватало смелости.
И я пока не знала как.
11
21 февраля 1970
Анна берет у врача листок бумаги и кладет его в сумочку, защелкивая замок – звук эхом разносится по комнате.
– Спасибо, – говорит Анна, хотя не может понять, за что его благодарит.
Это тот самый врач, к которому она побоялась пойти за рецептом на противозачаточные.
– Вам лучше поговорить с отцом. Я бы советовал, как можно скорее.
Врач отворачивается и принимается перелистывать записи, что-то вписывая толстой автоматической ручкой. Звук царапающий и вместе с тем хлюпающий. Это из-за чернил он становится таким. Анна продолжает сидеть, хотя врач ее отпустил, поведя плечом.
– Что-то еще?
Врач снова поворачивается к ней, потому что она не уходит. Он проверяет, хватит ли ей смелости спросить, что можно сделать. Какой у нее выход, тот, который им обоим известен. У врачей пока еще есть такая сила. Они все знают о глупых молоденьких девочках, которые залетают. Их от этих девочек тошнит.
– Нет, ничего.
Анна пытается говорить с достоинством, но слышит свой голос словно издалека. Она не может спросить. Он ее вынуждает, чтобы ответить нет. Девушки вроде нее – черви в розе их общества. Она знает, что врач религиозен. Она видела, как он входит в высокую каменную церковь в Синдерфорде, мягко придерживая жену ниже талии, направляя ее. Вокруг них были маленькие дети. У его жены такая фигура, что никак не получается забыть о ее теле под одеждой, как у танцовщицы. Она изящно сгибает ногу, и ее проглатывает дверной проем. Дети тоже исчезают в проеме, один за другим.