Похоть

Михайлова Ольга Николаевна

— Значит, мы можем продолжить работу на раскопках? А то мы потеряли уже полдня…

Аманатидис закусил губу и вздохнул. Нет, ну это же надо, а?

— Анализы отпечатков на орудии убийства будут скоро готовы. И тогда мы больше не побеспокоим вас. Пока же прошу вас задержаться, ибо мы потеряем больше времени, когда придётся вновь собирать вас.

Винкельман тяжело вздохнул, но подчинился.

Из угла комнаты тяжело, как-то по-стариковски, поднялся Лоуренс Гриффин и, сильно шаркая ногами по полу, подошёл к Стивену Хэмилтону.

— Стив, но это же неправда, да?

Хэмилтон тоже

поднял на него глаза. Вообще-то сейчас ему было совершенно всё равно, что скажет ему или что подумает о нём его учитель. Ему все было всё равно, потому что в голове стучала, как многотонный состав по рельсам, заглушая все остальные звуки, дурная мысль о своей смерти. Он обречён? Это правда? Это может быть правдой? Они не пошутили? Она заразила его? Заразила специально? И сколько ему осталось? Но чего осталось? Пустых дней убийственной болезни — без любви, без наслаждения, без смысла? Как?

Хэмилтон пытался вспомнить, что говорил ему в эти дни Хейфец, но воспоминания плыли в голове, точно туман над болотом, вязкие, несвязные, пустые. Да, кажется, он предупреждал его и даже ругал. Называл дураком. Что же, дураком он в итоге и оказался. Но как? Почему? Ведь он любил Галатею! И она любила его! Почему она так поступила с ним? За что? Неужели Тэйтон прав, и она сделала это из чистой злобы? Но разве в ней было зло?

Между тем Гриффин стоял перед ним и молча ждал ответа. Но на что? Он задал какой-то вопрос? Зачем ему эти вопросы, когда в голове немало своих — и неразрешимых. Кто виноват в случившемся? Галатея? Но разве она — не жертва страшных обстоятельств? Разве она не страдала? Нет, виной всему — Арчибальд Тэйтон и Дэвид Хейфец! Если бы они сказали ему всё напрямик — этого бы не случилось! Он был бы здоров, мог бы прожить годы и годы, но они утаили это, и именно они всему виной!

Хэмилтон, не обращая внимания на Гриффина, ринулся к Тэйтону и Хейфецу.

— Это все из-за вас! Вы должны были всё сказать мне с самого начала!

Тэйтон в недоумении обернулся, нос Хейфеца вытянулся ещё на дюйм, а в глазах блеснула адская злоба. Неудивительно, что ответил Хэмилтону именно он. Причём, с такой яростью, что Хэмилтон отпрянул.

— Да вы осатанели, любезнейший! Вы ещё скажите, что Тэйтон должен просить у вас прощения за то, что вы наставляли ему рога. Вы только посмотрите на него! Он влезает тайком в чужую спальню, развлекается с чужой женой, вместо того, чтобы заниматься своим делом, а виноват во всём незадачливый супруг! Это уже слишком! И этому глупцу ещё достаёт наглости обвинять кого-то. Вели бы себя прилично, как порядочный человек, были бы целы.

— Не смейте орать на меня! — взвизгнул Хэмилтон. Нервы его были на пределе.

— Это надо же!!! Нагадил под дверью, сам наступил в дерьмо, а теперь ещё и упрекает нас, что от него дурно пахнет! Какая наглость!

Тэйтон утомлённо потёр лицо руками и отмахнулся от криков Хейфеца и Стивена.

— Успокойтесь вы оба. — Тэйтон тяжело сглотнул. — Я оплачу ваше пребывание в клинике, молодой человек, и услуги врача, если, конечно, вы заболели. Вы были с ней однократно? Я всё же хочу верить… — Он с робкой надеждой повернулся к Хейфецу. — Неужели… это… совсем без… ничего? — англичанин явно спрашивал о презервативе. — Он же всё-таки

мог и не заразиться, Дэйв, а? Вдруг чудо? — в тоне его звучала мольба.

По длинноносому лицу Хейфеца с брезгливо оттопыренной нижней губой и злобно сверкающими глазами, без слов было понятно, что он думает о подобной перспективе. Но ответить ему снова помешал Гриффин.

— Но как же ваша невеста? Стив, ведь вы помолвлены с Брэндой Вудли. Как же вы могли изменить ей?

Хэмилтон несколько секунд тупо смотрел на него. Какая невеста? А… дошло до него. Бренда. Странно, но едва он увидел Галатею, Брэнда просто перестала для него существовать. Он даже ни разу не позвонил ей отсюда. Даже ни разу не вспомнил о ней. А теперь? А что теперь? Теперь он перестанет существовать для Брэнды. Он перестанет существовать. Перестанет.

Все они здесь, эти пустые люди, занятые какой-то древней ерундой, все они переживут его. Его, самого молодого из всех! А он превратится через несколько мучительных лет в прах — такой же, какой находят они в этих допотопных замшелых могилах.

Могила. Чёрный провал в земле.

В голове Стивена разворачивался смерч. Он не хотел умирать, не хотел, не хотел! В этот миг он, как не парадоксально, понял Галатею. Она тоже ненавидела всех, кто оставался, когда она обречена была уйти в тёмное царство полуночных теней, уплыть за пределы мрачного Стикса в ладье неразговорчивого Харона от света солнца, от таинств золотой Афродиты, от древних мистерий любви. Умереть молодой.

Хэмилтон опустил глаза вниз, на свои руки с длинными пальцами и ониксовыми ногтями. Женщинам нравились его руки. Его плечи. Женщины любили их гладить. Его торс, сильные ноги, его лицо, которое заставляло многих девиц оборачиваться ему вслед, — и это всё превратиться теперь в ничто? Как же это?

Глава двадцатая

Если вы исключите невозможное, то, что останется, и будет правдой, сколь бы невероятным оно ни казалось.

Артур Конан-Дойл

Манолис Аманатидис не принимал участия в этой склоке. Она его не касалась. Несчастный Хэмилтон вызывал его жалость, но в натуре следователя было мало сентиментальности. Работа не располагала. Он сразу назвал этого человека неумным, и понял, что не ошибся. Глупец сердится без причины, говорит без нужды, доказывает неизвестно кому — непонятно что, вмешивается в то, что вовсе его не касается, и не умеет различить добра и зла. Можно было добавить — глупец лезет в чужие постели и рискует почём зря. Мальчик всунул ногу в капкан распутницы, а кого это доводило до добра?

Но сам Аманатидис ждал только звонка от Теодоракиса. Если отпечатки совпадут, — дело будет раскрыто. Однако кто же убийца? Он уже не подозревал ни Тэйтона, ни Хейфеца, ни Карвахаля, ни его сестру. Не убивал и Винкельман. Это было несомненно. Его жена тоже явно ни при чём. Этот несчастный Стивен Хэмилтон пока не понял, с кем имел дело, подлинно боготворил эту убитую блудницу. Он не мог её убить. Лоуренс Гриффин? Если так, то причину придётся поискать. Франческо Бельграно? Зачем? Спиридон Сарианиди? С какой стати? Рене Лану? Ради чего?