Поиск в темноте

Михеев Михаил Петрович

— Все из-за меня… — тихо и глухо сказала Шарапова. Она помолчала, затянулась глубоко сигаретой и повторила: — Все из-за меня!

Опять кашлянула или от дыма, или нервный спазм перехватил ей горло. Слезы потекли по щекам, она поискала в карманах шубки платок, я протянула свой, она оттолкнула его и опять вытерла лицо отворотом перчатки.

— В «Капельках» они встретились… на танцах. Я думала, пройдет, как бывало. А однажды застала Зойку у него дома. Вот тут у меня и началось… Говорить с Вадимом бесполезно, я уже знала. У него же все просто…

— Контакт двух эпидерм, — тихо уронила я, но она услышала.

— Да, контакт… говорить он мастер. Поздно я поняла, что для меня это не просто «контакт»…

а бросить его… Вроде и сильная, других, где нужно, заставить сумею, а себя пересилить не могла… — Пепел сигареты упал ей на колени, она не заметила.

Я смахнула пепел рукой.

— Сгоришь.

— Та… так и сгорела… Ушла тогда от него, оставила их одних. Как до дома добралась — уже и не помнила…

Огни в клинике засветились ярче, может быть, в операционной зажгли специальную лампу.

— В «Капельки» мы ходили еще, пыталась я Зойку возле себя удержать. Только зря. Встречалась она с ним, ходила к нему… Позвала я как-то ее домой, поговорить хотела. Ну, выпили, конечно, А Зойка что — девчонка слабая, осовела, смеется только. А у меня внутри как кислотой все обожжено. Смотрю на нее: «Господи, думаю, удержи мою руку!» И тут, некстати, Генка Брагин и Поль Фоминых приехали — денег у меня перехватить. Вот в голову мне и стукнуло… Говорю, забирайте Зойку, везите к Вадиму, я тоже туда поеду. Денег им дала, ушли они с Зойкой. Спохватилась: думаю, что же я наделала?… Выскочила даже из подъезда, а они уже уехали.

Она говорила тихо, монотонно, даже как-то бесчувственно. Я понимала, что у нее уже все перегорело, что ей все равно уже, слушаю я ее или нет, что ей теперь просто выговориться нужно, освободиться от едкой накипи, осевшей на душе.

— Подумала, ладно! Будь что будет… А тут Борис на своих «Жигулях» заехал. За мной. Дочка его дома ангиной болеет, хотел мне показать. Он часто ко мне заезжал, двоюродный брат все-таки… ну, да вы, наверное, и это знаете…

Я промолчала. Этого мы еще не знали. Служба Бориса Борисовича до такого факта еще не добралась.

— Видит он — я не в себе. И рассказала ему про Зойку… Оплеуху он мне закатил — со стула я свалилась. «С ума сошла! Поехали к ним!» Так заторопился, даже куртку свою на вешалке забыл… Приехали, а там уже все… Зойка на диване лежит, пьяная. Борис, конечно, там погром устроил, Генке Брагину нос разбил. Всем попало… «Одевай, говорит, Зойку, к тебе увезем, пусть она в себя придет, как ее такую в общежитие». Едем ко мне, а у меня злость, как белье грязное в котле кипит. Даже жалости к Зойке нет, смотреть на нее расхлюстанную, обшлепанную не могу. К нашей остановке подъехали — она чуть в себя пришла. Борис нас высадил и уехал, к дочке торопился. А Зойка ко мне идти не захотела. Ну и леший с тобой! Поезжай на автобусе. В подъезде я остановилась, смотрю, она в телефонную будку зашла. Значит, милицию решила позвать. А потом вижу, она уже на поребрике стоит и машина идет… Все это я увидела.

Она затянулась сильно, опять закашлялась, замолчала.

А я смотрела на окна клиники, напряжение мое спало, я чувствовала, как у меня замерзли ноги. Сидела и ждала конца трагедии Ларисы Шараповой.

— Ничего и никому я не рассказала. Дома заперлась, на работе бюллетень выписала. Кто стучал ко мне — не открывала. Спирт пила, курила, а в уме все как кинолента прокручивалась… Дня через четыре Вадим ко мне достучался все же. И собрались мы опять в «Капельках» — я, Брагин, Поль Фоминых и Вадим — вся великолепная четверка. Брагин бутылку коньяку прихватил, сидят, не переживают. А у меня… Но молчу. Вот тут и подошел к нам этот… подонок… Я его запомнила, он как-то возле нашего стола с Зойкой отношения выяснял. Рыжий такой, противный… Подсел к нам: «Всех я вас знаю, из-за вас Зойка под машину бросилась». Опешили ребята, на меня

смотрят. А я молчу. Он и мне сказал: «Я и вас помню — я у вас зубы лечил… Могу всех сейчас следователю заложить — вон он, за тем столиком сидит». Генка Брагин первый сообразил: «Чего же тебе нас закладывать, какая польза?» А этот: «Набирайте две тысячи рублей и разойдемся». — «Да где мы тебе столько денег сейчас наберем? Приходи завтра домой». — «Нет, я уже со следователем договорился, завтра сюда опять приду». И ушел… Назавтра я к Борису за деньгами. Рассказала, конечно, как и что. Дал он мне шестьсот рублей, а сам к нам не пошел. «Ни вас, подлецов, ни себя, что с вами связался, уже не жалко — так всем нам и надо. А вот посадят нас, с кем я Сеньку оставлю? Бабка старая. Дочь придется в детдом сдавать?…» Вернулась к себе, уже все собрались, Генку ждем. Приехал, прямо с работы, в бушлате, злой, грязный. Я говорю: «Куда же ты такой?» Рубашку ему чистую нашла, а куртку он надел, которую Борис у меня забыл. Уже из дома вышли, Генка говорит: «Ключи от машины в бушлате оставил». Я дала ему ключ от квартиры, вернулся он. Вот тогда, наверное, нож с собой и прихватил…

Она докурила сигарету, взяла вторую.

— Пришли. На площадке танцы, нам не до того. Ждем. А тут и рыжий. «Принесли?» Генка говорит: «Принесли, спустимся вниз, не здесь же с деньгами возиться будем. Люди кругом». А сам меня ногой под столом толкнул, я поняла: «Последи, чтоб не мешали». А тот дурень рыжий пошел, как собака за костью. Я за ними. Стою на лестнице, двух пареньков задержала, курить попросила. Смотрю, Генка поднимается. Один. На меня глянул и мимо прошел, как бы ничего. А сам бледный… Я все поняла… А Генка за столом: «Деньги у меня, я вас всех от тюрьмы спас». Танцы закончились, и мы разошлись. Вот так все и закончилось.

Она плотно сжала веки, как бы выдавливая последние слезинки. Я молчала. Да и что мне было спрашивать, о чем говорить?…

У меня уже замерзли ноги от сидения в холодной машине.

— Пойдемте! — сказала я. — Наверное, его уже осмотрели.

Шарапова подошла к краю площадки, зачерпнула рукой горсть снега, приложила к глазам, отыскала свой платок и вытерла лицо.

Мы вернулись в клинику.

Завьялова уже положили в палату. Врач просил сестру передать, что ничего особо опасного: нож прошел вверх под ребрами, не поранив кишечника, но все же, наверное, задел низ легкого. Раненый уже пришел в сознание, очень беспокоился об оставшейся дома дочери.

— Кто из вас Евгения Сергеевна? — спросила сестра. — Он просил вас завтра заглянуть к его дочери.

— А когда его можно навестить?

— Как пойдет. Но думаю, что после выходного дня врач уже разрешит.

Когда мы сели в машину и я осторожно, стараясь излишне не шуметь, выбралась на главную аллею к воротам, Шарапова уронила горько:

— Меня даже к дочери не желает пустить, — она опять достала сигарету. — Вы сейчас к Тобольскому? … Можно мне туда не возвращаться? Я не сбегу и не наделаю глупостей, не беспокойтесь.

— Я не беспокоюсь.

— Отвезите меня сразу домой.

— Показания нужно подписать, — заметила я. — Ну да ладно. Успеем.

Я подъехала уже к знакомой мне автобусной остановке. Шарапова, опустив голову, некоторое время постояла еще возле открытой дверки.

— Не думайте обо мне слишком плохо… Хотя кто вы мне и чего я вас об этом прошу?

Она тихо, без стука закрыла дверку кабины.

В зеркало заднего обзора я видела, как ее стройная фигура, освещенная розовым светом уличного светильника, медленно удалялась от машины. Она шла по тропинке к подъезду, а впереди, обгоняя ее, бежала по белому снегу резкая черная тень, и чем ближе к дому подходила Шарапова, тем тень становилась все длиннее и длиннее и наконец впереди нее вошла в подъезд.