Пока нормально
Шрифт:
Они пришли на следующий день, когда мы с матерью мыли посуду после завтрака. Они вели себя довольно вежливо – скорее всего, потому, что мой отец уже ушел куда-то вместе с Эрни Эко и они не услышали того, что он очень захотел бы им сказать и наверняка сказал бы. Вместо него говорила мать. Нет, она не слышала, что нынче ночью ограбили «Спайсерс дели». Нет, она никогда там ничего не покупает, но ее младший сын подрабатывает у мистера Спайсера. Она не знакома с мистером Спайсером и абсолютно не представляет себе, почему он считает, что ее сын может иметь к этому грабежу какое-то
Двое полицейских выглядели так, как будто у них сомнения были.
Потом они переключились на меня. Да, я знаю «Спайсерс дели»: я там подрабатываю. Нет, я не слышал, чтобы мой брат сегодня ночью куда-то выходил. Нет, я никогда не видел его рядом со «Спайсерс дели». Да, я уверен. Никогда. Спросите у него самого.
Полицейские сказали, что с удовольствием спросят. А где он сейчас, мне известно?
Мне было неизвестно. Матери тоже.
Они переглянулись. Потом сказали, что покатаются немножко по округе и, если мать не возражает, зададут моему брату те же вопросы – если, конечно, они его увидят.
Мать сказала, что не возражает.
Когда они ушли, она прислонилась к раковине. Она дышала часто и неровно.
– Дуги, – сказала она, – ты же не думаешь…
– Он всю ночь был здесь, – сказал я.
Она посмотрела на меня.
– Честно, – сказал я.
И на случай, если вы сомневаетесь в моей честности – я ведь соврал, когда заявил, что не видел его около магазина (хотя, между прочим, это было не такое уж большое вранье, да и любой другой на моем месте наверняка соврал бы так же), – могу добавить: я знал, что прошлой ночью он не выходил, потому что я сам почти не спал. Я светил себе фонариком и опять рисовал перья крачки, стараясь, чтобы на этот раз все вышло правильно. На новом листе я легонько наметил туловище крачки, а потом стирал эти линии по ходу работы. Перья получились очень неплохо. Можно было почувствовать, как их обдувает ветер. Они двигались так, как никогда в жизни не смогли бы двигаться перья каких-нибудь дурацких Большеклювых Тупиков. Думаете, я вру?
Так что мой брат не грабил «Спайсерс дели», кто бы что ни говорил.
Правда, это мало что значило для моего отца, который пришел домой вместе с Эрни Эко после того, как кто-то сказал ему, что его сын говорил на улице с полицейскими. Было уже довольно поздно, когда хлопнула дверь, а потом я услышал, как он поднимается по лестнице, шагая сразу через две ступеньки, и зовет моего брата. Думаю, брат пожалел, что пришел сегодня вечером домой: он сел на кровати и сказал: «Я не…», – но больше уже ничего сказать не успел.
Наверное, мне надо было порадоваться тому, что с ним случилось. Как порадовался бы он, если бы это случилось со мной. Но я видел лицо брата, когда отец щелкнул выключателем и зажег свет.
Его испуганный глаз.
– Обрати внимание на то, как Одюбон расположил этих тупиков, – сказал мистер Пауэлл.
– Вы имеете в виду этих тупых тупиков, – сказал я.
– Хорошо,
– Вы имеете в виду кроме двух тупых толстых птиц?
– Да, мистер Свитек, кроме двух тупых толстых птиц.
Я наклонился над стеклянной витриной.
– Здесь горизонт посередине, – сказал я.
– Верно. Если ты продолжишь линии от этих скал, то и они пересекут картину поперек, в точности как горизонт. Видишь?
– То есть здесь все направлено не сверху вниз, а слева направо. Или справа налево.
– Хорошо. Ты думаешь, как художник. Теперь положи палец на хвостовые перья птицы слева. А другой – на дальнюю ногу той, что справа. Теперь я положу свой палец на макушку левой птицы, и мы получим…
– Равносторонний треугольник.
– Верно. Причем длинная сторона этого треугольника находится внизу. Так чем отличается эта картина от той, если говорить об ощущениях?
– Кроме двух…
– Да, кроме двух тупых толстых птиц.
Я пожал плечами.
– Тут мало что движется.
– Не только этим. Чем еще? Думай, как художник. Думай обо всей картине разом, а не только о птицах.
И тут я увидел. Длинный горизонт. Ровные линии. На них опирается треугольник. Все так устойчиво! Я провел по линиям пальцами.
– Совершенно верно, – сказал мистер Пауэлл. – Видишь: если бы он использовал горизонтальные линии и такой треугольник для полярной крачки, это было бы неправильно. Это мешало бы вертикальному движению. Но для этих птиц подходит великолепно. Художник снабдил их устойчивым горизонтом, который сразу бросается в глаза.
Я расстелил на стекле новый лист.
– Проведи посередине линию горизонта – легонько, – сказал он. – А потом мы добавим контуры двух тупиков и посмотрим, где они с ней пересекаются.
Думаю, рано или поздно Лил все равно нашла бы меня в библиотеке. Это был только вопрос времени. Я не слышал, как она поднялась по лестнице. Я пытался наметить на своем листе треугольник и заодно понять, как Одюбон умудрился сделать этот треугольник таким явным, не нарисовав его – мало того, даже позволив чему-то торчать из этого треугольника наружу. Например, дурацкой ноге дурацкого тупика справа, который так старался не утонуть. Это нелегкая работа, и я ушел в нее с головой. Потому, наверное, и случилось то, что случилось.
– А ты язык изо рта высовываешь, когда рисуешь, – сказала Лил.
Я поднял глаза.
– Ничего я не высовываю.
– Высовываешь. Он торчит у тебя изо рта, когда ты рисуешь. Потому и слюни текут. – Она показала на лист. – Смотри.
– Это не слюни, – сказал я.
– Может, это из-за тех фокусов, которые ты делаешь со своим кадыком.
– Слушай, тебе чего надо?
– Мистер Пауэлл сказал, что ты тут наверху рисуешь и что у тебя неплохо получается. Вот я и пришла проверить. – Она посмотрела на моего Большеклювого Тупика. – А миссис Мерриам говорит, что ты начинающий гангстер.