Покойник
Шрифт:
Черный щенок, величиною в большую жабу, подкатился на трех лапах под ноги нам, поднял хвост и грозно зарычал, нюхая воздух розовым детским носом.
– Тю!
Выскочила откуда-то сбоку молодая голоногая баба и, гневно всплеснув руками, закричала:
– Юфим, да я ж тебя зову, зову...
– Хиба ж я не слышу...
– Где ж ты был?
Мой спутник молча показал ей дулю и ввел меня во двор хаты, соседней с тою, у которой осталась голоногая женщина, истекая крепкой руганью и нелюбезными пожеланиями.
Две старухи сидели
Юфим подробно рассказал, как он меня встретил и на что я годен,- две пары глаз молча смотрели на него, одна старуха дергала головой на тонкой черной шее, другая, послушав, предложила мне:
– Седайте, я соберу вам вечеряти...
Маленький дворик густо зарос просвирняком и розетками подорожника, посреди него - телега без колес, с черными, как головни, концами осей. Гонят стадо, на хутор медленно льется широкий поток мягких звуков; изо всех углов двора ползут серые тени и ложатся на траву, отемняя ее.
– Все помрем, ненько,- уверенно говорит Юфим, постукивая трубкой о стену, а в воротах стоит голоногая, краснощекая баба и пониженным голосом спрашивает:
– Ты идешь или нет?
– Да надо ж сначала одно дело доделать, а потом...
Мне дали краюху хлеба, горшок молока - собака встала, положила на колени мои слюнявую, старую морду и, глядя в лицо мне тусклыми зрачками, словно спрашивает:
"Вкусно?"
Точно ветер вечерний шуршит сухою травой - стелется по двору хриплый голос горбатой старухи:
– Просишь-молишься: убави, боже, горя, а оно на тебя вдвое...
Темная, как судьба, она поводит длинной шеей, змеиная голова мерно, сонно качается, и вяло падают на землю, к ногам моим, однотонные, ветхие слова:
– Те работают сколько хочут, иншие - вовсе ничего не работают, а наши - больше сил своих, и нет им награды...
Слышен тихий шепот маленькой старухи:
– Наградит матерь божия... Она всех наградит...
Минута глубокого молчания.
Полновесное, оно кажется чреватым чем-то значительным: оно внушает уверенность, что сейчас рождаются какие-то важные мысли и скоро я услышу особенные слова.
– Я тебе скажу,- пытаясь выпрямить спину, говорит старуха,- был у моего человека между многих недругов один друг, Андрием звали, и когда не стало нам силы жить там, в дедовщине, на Донце,- заторкали, загрызли люди моего, аж до слез и немоты,- то пришел до нас Андрий и говорит: "Не опускать бы тебе, Яков, рук, земля - велика и везде дана человеку. Если здесь люди злы - это они от глупости и тесноты, и ты их за то не суди, живи просто: они - свое, а ты - свое! Тихо живи, а не уступай никому ничего и тогда одолеешь всех".
– Так и мой Василь говаривал часто: они - свое, а мы - свое...
– Ну да, хорошее слово не помрет, где ни скажи
– Это верно,- сказал Юфим, согласно кивая головою.- Это как раз так! Так и говорится: хорошее слово - Христово, а дурное - попово...
Резко вскинув голову, старуха захрипела:
– Не попово, а - твое... Ой, Юфим, седой ты, а говоришь не думая...
Тут вступила Юфимова баба - размахивая руками, точно держа в них решето, она начала торопливо сеять крикливые слова:
– Боже ж мой! Что это за человек? Ни сказать, ни послушать, а только всё лает, как та собака на месяц...
– Ну-у!
– протянул Юфим.- Вот, уж начала, эх...
На западе растут и пухнут облака, похожие на сизый дым и кровавое пламя,- кажется, что вот сейчас вся степь вспыхнет. Тихий вечерний ветер гладит ее, хлеб сонно клонится к земле, красноватые волны ходят по степи. А на востоке уже темно и наползает оттуда черная душная ночь.
Из окна хаты над моею головой струится теплый запах покойника - ноздри и седые усы собаки дрожат, глаза, жалобно мигая, косятся на окно. Юфим, глядя в небо, убеждает сам себя:
– Дождя не буде, ни...
– А у вас есть Псалтырь?
– спрашиваю я.
– Чего?
– Книга, Псалтырь?
Все молчат.
Всё быстрее идет южная ночь, стирая с земли яркое, точно пыль. Хорошо бы закопаться в душистое сено и уснуть до восхода солнца.
– Мабудь, у Панка есть,- сконфуженно говорит Юфим.- У него аж с малюнкамы...
Потом они, пошептавшись, уходят со двора, а кругленькая старушка говорит мне, вздыхая:
– Пойдите, посмотрите на него, коли хочете...
Голова у нее маленькая, милая, покорно согнутая. Сложив руки на груди, старушка тихо шепчет:
– Пресвятая мати...
Покойник - строг и важен. Его густые седые брови сдвинуты над большим носом глубокой складкой, нос загнут в усы, ввалившиеся глаза прикрыты неплотно, рот тоже полуоткрыт - кажется, что человек этот упрямо думает о чем-то, думы его гневны и вот он сейчас жутко крикнет какое-то особенное, последнее свое слово.
Над головой его горит тонкая свеча, синий дымок пугливо дрожал, сея слабенький свет, и не мог согнать мертвых теней под глазами усопшего и в глубоких морщинах щек. На сером пятне сорочки двумя буграми лежат темные кисти рук; пальцы - кривые, даже и смерть не расправила их. По хате, от окна к двери, струится воздух, насыщенный запахами полыни, мяты, чебреца и тления.
Всё горячее и яснее шёпот старухи; шепчет она и сухо всхлипывает, а за окном, на черном квадрате неба, грозно мигают зарницы, когда в тесную, как гроб, хатку хлынет через окно синий свет - огонь оплывшей свечи словно прячется, улетает, седые волосы на лице умершего блестят, как рыбья чешуя, лицо сурово хмурится.
Шёпот старухи просачивается в грудь, сердцу горько и холодно, в памяти встают - не утоляя скорби - старые важные слова:
"Не рыдай мене, мати, зряща во гробе, восстану бо..."