Полигон
Шрифт:
– О чем ты, господи…
Сезонов, поднявшись, подвел ее к стулу. Вновь прошел к своему месту и сел.
Всем разлили водку. Дарья взяла рюмку. Каждый последовал ее примеру и поднял на вдову глаза. Воцарилась тишина, нарушаемая лишь тихим шипением за дверьми в кухню. Женщина повернулась к портрету умершего супруга.
– Арсенюшка… – прошептала она. Ее левый локоть сжал сын.
Некоторое время она собиралась с мыслями. Затем вновь повернулась к гостям.
Хорошо, что он оказался избавлен от тягомотной и продолжительной беседы с приятелями Арсения, присутствующими за поминальным столом: не хотел в сотый, а то и более раз (всех за прожитые годы не упомнишь) объяснять, отвечая на вопросы, где конкретно, в какой части какого года он, Сезонов, познакомился с Ковалевым, что связывало их на службе и так далее. Потому что ни разу никто (за исключением, конечно, знающих и посвященных людей, которых
Военнослужащие в день похорон Арсения Ковалева остались довольны тем малым из ответов, что Сезонов много раз по счастливым стечениям обстоятельств пересекся с умершим по службе в паре городов, и подполковник про себя отметил, что не придется распространяться о своем прошлом. К сегодняшнему вечеру уже забудут о нем, офицере из Москвы.
Сезонов дважды извинялся перед родственниками, покидая столовую на несколько минут, и выходил на улицу, на свежий воздух, чтобы разложить по полочкам мысли, которые внезапно приходили в голову на поминках. Дважды он порывался закурить и дважды быстрыми движениями доставал полную пачку сигарет, отправлял одну в рот и, зажав губами, уже щелкал зажигалкой. Но тут же раздраженно мотал головой, возвращал зажигалку в карман и вынимал даже не зажженную сигарету. Он бросил несколько лет назад, но в минуты отчаяния, тревоги, предельного накала нервов порывался вдохнуть в себя, затянувшись, приторно едкий табак. Что-то не давало ему покоя. Смерть друга казалась скоропостижной. Да, именно – скоропостижной. Несмотря на то, что Ковалев успел разменять седьмой десяток, учитывая низкую продолжительность жизни мужчин, Арсения даже пожилого не брала никакая болезнь. В молодости он был одним из самых крепких духом и закаленных телом. На медосмотрах – первый по группе здоровья. Идеальное сердце, идеальные легкие. Так думалось – так он говорил всем и об этом писались заключения врачебной комиссии. Он болел настолько редко обычной простудой, что даже землетрясения в самом сейсмически спокойном уголке планеты случаются чаще. До боли обычное явление – смерть человека. И всё же Сезонов глупо подумал, что Ковалев не посмел бы умереть как-то «необычно», не предупредив его, Валерия, о той ерунде, что хочет совершить – покинуть эту землю единственным для человека способом. Вспоминался самый последний телефонный разговор с Арсением в середине марта. Ковалев был как обычно весел, разговорчив. Делился успехами сына и дочери. Сезонов уклончиво ответил на вопрос, виделся ли с супругой, и перевел разговор на другую тему.
Достигший предельного возраста пребывания на военной службе пожилой военный с идеальным для старика здоровьем, всегда жизнелюбивый и активный, умирает. Казалось бы, бывает – тогда говорят: скоропостижно.
Вот именно.
И всё же.
Такая естественная странность была Сезонову противно подозрительна.
– Он не жаловался на здоровье. Ну, вообще-то в его возрасте как раз и надо жаловаться, но от него крайне редко услышишь, что что-то беспокоит... беспокоило. – Дарья вновь приложила ладонь к губам. – Он же с юности закаленный как олимпийский спортсмен. Да что я говорю, Валер. Ты ведь сам его знаешь!.. Знал.
Они остались одни. Приглашенные на поминки распрощались, выразив последние слова соболезнования и поддержки родным Ковалева, и разошлись. Сестра Арсения вместе с мужем уходили последними. Дарья уговорила сына с дочерью возвращаться домой вместе с тетей. Брат и сестра протестовали, не желая оставлять мать одну в такой тяжелый для всех и в особенности для нее час. «Я ненадолго задержусь, оставьте нас вдвоем, – уверяла детей вдова. – Мы немного прогуляемся. Валерий проводит меня прямо до квартиры, не волнуйтесь. Если уж совсем что важное, я на телефоне».
– Что написали в справке о смерти, какая причина? – спросил Сезонов.
– Кардиогенный шок. Обширный инфаркт.
Повисло молчание. Несколько метров они преодолели
– У него же идеальное сердце, ну, для его возраста, – пробормотал подполковник, не поверив в сказанное Дарьей.
– Вот в том и странно. Но – врачам виднее. Не я много лет в медицинском училась, – вздохнула та.
– Смерть точно… не насильственная?
– Господи, Валер. – Дарья остановилась и со страхом посмотрела на Сезонова. Тот притормозил и тоже повернул к женщине лицо. – Почему ты спросил, почему ты так думаешь?
– Прости, извини, я… Я сам не свой. Это такой удар. Такая… неожиданность, так что я... – попытался оправдаться Сезонов и почувствовал на своей руке легкое касание пальцев: жест поддержки и утешения.
Дарья вновь шагнула по асфальту, по которому размазался быстро таявший снег. Подполковник шел рядом.
– Вы были близки, я знаю. Прости, что сорвала тебя со службы, просто такие дни в моей жизни, что…
– Боже, Даша, да о чем ты, какие извинения, – Сезонов помотал головой и накрыл своей ладонью в перчатке руки женщины. – Сейчас это неважно. У тебя траур, весь мир перевернулся.
Опять молчание. Они прошли квартал и остановились на светофоре.
– У тебя в последние недели его жизни не было никаких подозрений, словно что-то… ну… не то? – осторожно спросил Сезонов, задумчиво встречая и провожая взглядом автомобили. – Хоть что-нибудь, любое, даже малое? Неестественное поведение. Либо начал принимать какие-то лекарства. Частые задержки в гостях. Может, несвойственная замкнутость или, наоборот, нечто маниакальное...
– Он редко ходил по гостям. Скорее, мы принимали у себя его сослуживцев, – ответила Дарья, когда для пешеходов зажегся зеленый сигнал. – Мы столько лет прожили вместе и я точно могу сказать, что никаким мрачным или подозрительным без причины он не был. Ни хандрил, ни молчал. Вел себя совершенно обычно. Каким он был всегда.
– Как он попал в больницу с инфарктом, когда? – спросил Сезонов, когда они ступили на другую сторону пешеходной части.
Дарья молчала и, кажется, напряглась: пальцы сжали руку Сезонова. Он почувствовал внезапное и необъяснимое напряжение женщины даже через ткань пальто.
– Даш?
Подполковник повернулся к ней и удивился быстрой перемене в лице: вдова смотрела под ноги, ее губы дрожали и шевелились, а глаза излучали явный страх.
– Даша? – Сезонов остановился, мягко взял женщину за плечи и развернул ее лицом к себе, вглядываясь, силясь понять, что она скрывает – если действительно есть что.
Она обратила взгляд куда-то в сторону. Она стыдилась смотреть на него. Сезонову показалось, что с ее и так бледного лица отлила кровь.
– Даша. Скажи мне правду. Прошу тебя. Он не лежал в больнице? – подполковник озвучил свою догадку. – Он умер дома? Или… что?
Вдова наконец подняла на него глаза.
– Его нашли у трассы недалеко от военного полигона, – прошелестела женщина почти неслышно.
***
Между железнодорожным километром в сторону Костромы и подъездной автотрассой под Туношной в лесной зоне после развала Союза от древесных насаждений освободили обширные площади. Сегодня на этой территории, на сотенных наземных гектарах, появились сплетения дорожек и переходов между будками – входами в подземные бункеры и наземные строения воинской части, территориально располагающейся на испытательном полигоне. Его земля, где на поверхности проходят учения с использованием новых разработок моделей зажигательного и стрелкового оружия, в глубине защищенных пространств доступна в прямом смысле только избранным. Немногим разрешалось попасть на его подземную территорию ввиду особо засекреченных данных. Даже в рамках одного комитета и министерства порой не каждый кабинет имел допуск к подземным лабораториям, исследовательским аренам и замороженным образцам бактериологических смесей, что скрывала под собой земля полигона. Согласование посещения подземных территорий занимало продолжительное время: проверки безопасности устраивали одинаково полно, в независимости от звания и известности служащего-посетителя – обычный капитан и федеральный министр подвергались тщательному осмотру при проходе на полигон, а до этого по всем связанным комитетам выяснялась необходимость и веская причина посещения. Каждый побывавший в бункерах полигона хранил молчание, как нерушимую клятву, как священный обет. И у военных есть и остаются тайны, которые гражданскому населению знать не стоит.
Сегодня, как несколькими днями ранее, подъезд к военно-испытательному полигону, и так охраняемому объекту, был ограничен еще строже. Уже за две сотни метров до разрешительного шлагбаума, открывавшего путь к съезду с трассы вглубь леса, стояли автомобили военно-следственного отдела. Сезонов остановил «ниву» раньше, понимая, что его развернут даже на этой точке. Он вышел из машины и остался стоять возле нее, высматривая людей вдалеке, уводя взгляд в сторону леса, куда по дорожке только что прошли трое из комитета, натягивая на лицо светлые респираторы.