Полночь

Брюс Ольга

– Старо, как мир, – вытерев слёзы, Лена начала свой короткий рассказ о себе. – Приехали в наш клуб с компанией ребят. Вот там и познакомились.

– В Сосновку?

– Да. Он мне сразу приглянулся… – опустив глаза, женщина пробурчала, – а, может быть, от безысходности я на него запала.

– В смысле? – присев рядом, Клава навострила уши.

– Деваться мне было некуда. Да и сейчас нет у меня того места, куда бы я могла уехать. – лепетала себе под нос Лена, сгорая со стыда.

– Подожди, а мама? Почему тебе к ней не уехать?

Послушай, Лен. Если дальше так пойдёт, прибьёт тебя Васька. И мамка его не поможет. Она ж верит каждому его слову. Однажды он чужой велосипед утопил, так Константиновна такого шороху навела, что чуть до суда не дошло.

– Вот именно, свекровь меня изначально ненавидит. Как только узнала, что у меня ребёнок есть, сразу встала в позу.

– А дитё чем ей помешало? Это ж не бочка с огурцами, а живой человечек.

– Клава, я никогда никому не рассказывала, но тебе скажу, только ты… – Лена подняла глаза и с жалостью посмотрела на соседку. Та чуть сама не зарыдала, когда увидела, сколько боли таится в этом печальном взгляде.

– Я – могила, Леночка. Ты можешь выложить мне всё, что угодно, – прошептала она в ответ и втянула губы.

– Я никогда не была замужем, и Катя… Катя… – подавляя в душе порывы закричать, Лена смогла рассказать страшную тайну, которую никому не рассказывала. – Она не плод любви, не нагульная. Катя – дочь моего отчима.

Глаза Клавки выпрыгнули из глазниц, прилепились ко лбу и вновь вернулись в исходное положение. Её массивная нижняя челюсть с лёгкостью дотянулась до масштабной груди и отпружинила обратно. В горле своя свистопляска: гланды сошлись ровно посередине, потёрлись друг о дружку и так и остались висеть над входом в пищевод, перекрывая дыхательные пути. Клава впала в ступор. Надолго. Секунд на пятнадцать.

– А теперь дай мне продышаться, – захрипела она, стуча кулаком чуть пониже шеи. – Я такое только в … Да вообще нигде не видела и не слышала. Это что ж получается, ты с ним… это… А потом… Катька родилась?

– Я не это, – Лена вынула из кармана платья носовой платок. – Это он, а не я.

– Ой, божечки мои, меня сейчас наизнанку вывернет, – запричитала ошалевшая от безумной новости соседка, представив отвратительную картину и обмахивая всей пятернёй покрасневшее лицо. – Насильно?

– Угу, – и Лена опустила голову.

– Падла, – прошипела в сторону входа Клава, шпионя, чтобы никто из мужиков не вошёл в комнату или, не дай бог, не подслушал. – Я бы его взяла за причинное место и оторвала, прямо с мозгами, – сжав толстый кулак, женщина стиснула зубы.

Поглаживая спящую дочь по головке, Лена начала покачиваться взад и вперёд: так она успокаивала себя и Катю, которая вечерами не могла уснуть.

– А он что? – немного успокоившись, Клава села на диван.

– Кто?

– Отчим. Ты ему о ребёнке сказала?

– Да, – и слёзы потекли градом по бледным щекам.

– А он?

– Клава, этот… Даже слов не подберу, – Лена беззвучно рыдала. Её нижняя челюсть дрожала

так, будто женщина сидит на снегу в одном нижнем белье. – Он к матери побежал.

– А она? Как полагается, отхренакала его сковородкой, размозжила башку и вызвала милицию? – предвкушая счастливую развязку, Клава нервно потирала пухлые сосиски, именуемые пальцами.

– Нет.

И мир раскололся на сотни, нет, тысячи мелких хрустальных кусков. У Клавдии зашевелились волосы на ногах.

– Ну, выгнала?

В голове нетерпеливой соседки построилась логическая цепочка, которая непременно должна была вытянуться в одну прямую линию, и ни шагу влево.

– Она меня обвинила. Как будто я сама к нему приставала, а он не выдержал, потому что молодой и горячий, – слёзы закончились, и Лена высморкалась в платок.

– Чего? Приставала? – цепочка в мозгах Клавдии натянулась и со скрежещущим свистом скрутилась в спираль. – А ты приставала? Только по-честному.

– Конечно, нет. Он меня за баней поймал, когда я бельё развешивала. Заволок в предбанник, дверь на крючок и…

– Ясно. Можешь не продолжать. Подожди, а почему ты не кричала? Я бы такой вой подняла…

– Рукой зажал, рот-то, – тихо ответила Лена, уставившись в одну точку.

– Вот кочерыжка облезлая. Утконос бесхвостый. Да я б ему… я б… я… – Клаву так завёл чужой незнакомый отчим, что она забыла любимый лексикон, любезно подаренный ей родной бабулей-кочегаром. – А потом что?

– Я всё выкрутила так, как будто между нами ничего не было, и Стёпке по пьяни привиделось. А когда живот показался, то мать мне Стёпку-то и припомнила. Оттаскала за волосы, чуть не убила. А я смогла убедить её, мол, это вообще не Стёпкино дитё. Наврала с три короба, чтобы из дома не выгнали. Клава, а куда я пойду? Ни бабушки, ни дедушки. Все померли. Есть тётка в другом регионе, но она с нами не знается. Уехала, и забыла о нас.

– А сколько вас детей? Девки ещё остались?

– Сестра Нюрка да Гришка с Федей.

– Он же, поди, и до Нюрки домогался, – ахнула соседка, приложив ладонь ко рту.

– Не знаю. Я как замуж за Ваську вышла, он быстро все связи обрубил. Даже с подругами общаться запрещает.

Дверь тихонько распахнулась, и в комнату заглянул пьяный муж. Глаза красные, бычьи, рот перекошен.

– Поднимай задницу и домой. Быстро!

Лена послушно встала, держа на руках дочь, и двинулась на выход.

– Шевелись! – гаркнул Вася и со всего размаху треснул жену чуть пониже спины, когда она проходила мимо.

Клава не стала одёргивать опьяневшего соседа, чтобы Лене дома не досталось ещё больше. Она отлично знает таких, как Василий: стоит только заступиться во второй раз, то дома, когда рядом не будет свидетелей, жена огребёт по первое число. Лена надела калоши, прижала к груди спящего ребёнка и вышла на улицу. Следом выперся и Вася.

– Что ты там Клавке о своих ботала? – прикурив на крыльце, Вася качнулся и чуть не упал.