Полонянин

Гончаров Олег

Наморщил Куря лоб, но вспомнить шутку каганову не смог. Но все одно. Смешно тогда получилось…

Она появилась скоро. На своей лохматой кобылке она всегда поспевала туда, где в ней была нужда.

Дева Ночи, Луноликая, Достойная сияния звезд, Дочь богини Мон – так принято было величать маленькую, кривоногую старушонку, которая подъезжала к хану. Беленое лицо старушки было видно даже в кромешной темноте. И сейчас, в свете недалеких костров, оно и впрямь было похоже на лик ночной красавицы – Луны, богини Мон,

как величали ее печенеги. Обритая голова колдуньи только подчеркивала это сходство.

А хана всегда мучил вопрос: и почему у старухи макушка не мерзнет?

И никак он этого объяснить не мог. И от этого тоже злился.

В левой руке Дева Ночи держала потухший факел, а в правой – круглое медное зеркало на тяжелой витой рукояти. Свет от костров отражался от полированной меди. Чуть подсвечивал лицо Дочери богини Мон. От этого неясные тени блуждали по Лунному лику старушки. И что-то тревожное было в их замысловатой пляске.

Все ближе подъезжала колдунья.

– Чю! Чю! – понукала она коняжку.

Подъехала к хану, воткнула в ременную петлю седла факел. В другую петлю рукоять зеркала просунула. На землю соскользнула. На коротких кривых ногах бодро обежала вокруг Кури. Плюнула три раза под ноги его коню.

– Чтоб злые духи твоему скакуну дорогу не застили! – проскрипела.

– Мой конь склоняет голову свою перед красотой твоей, Дева Ночи, а я склоняю голову перед мудростью твоей, Дочь богини Мон, – безучастно произнес хан слова приветствия.

– Да будет, – махнула рукой колдунья. – Чего надо-то тебе? – спросила она бесцеремонно.

– Видишь, что на том берегу делается? – показал рукой хан на костры.

– Ну, не слепая же я, – пожала худенькими плечами старуха. – Звал-то зачем?

– Хотел просить тебя, Луноликая, чтоб заглянула ты в свое зеркало. Может, подскажешь, что богиня Мон мне советует?

– Спит сейчас богиня, – просипела колдунья и засмеялась хрипло. – Видишь, нет ее на небе. Новолуние у нее. Сам же хотел реку перейти потемну. Вот и подгадал.

– Что же делать, Луноликая? – смиренно спросил хан.

– Надо было у нее совета спрашивать, когда ты с Иосифом договоры заключал. Только он тебе башку задурил. Крутую похлебку заварил, а тебе теперь расхлебывать.

– Значит, совета мне не дашь, колдунья? – зло спросил хан.

– Когда давала совет, ты слушать не хотел. Все кагану поддакивал. Смеялся надо мной. Что ж теперь-то плачешься? – Молчал хан, хоть и очень ему ответить хотелось. – Ты бы лучше подумал о том, что не нужно было стада и семьи своих воинов возле хазарских границ оставлять. Выгорит летом на злом Солнце степная трава. Мор начнется, – продолжала сипеть старуха.

– Ну, как же ты не поймешь, – не сдержался хан. – Иосиф поклялся, что за стадами присмотрит. Что детям и женам нашим не позволит с голоду умереть.

– Умереть, может, и не позволит, –

перебила его колдунья, – но только и в сытости держать не будет. Он сегодня клянется, а завтра клятвы свои забывает.

– Надобен я ему сейчас, – сказал Куря.

– А завтра? – Старуха лицо свое беленое на всадника подняла.

Она на льду, он на коне. Вот только почему-то почудилось хану, что колдунья на него свысока смотрит.

– Почему ты делаешь то, что ему нужно, даже не думая о том: надо ли это тебе? – спросила она.

– Так разве же нам этого не надо? – всплеснул он I руками. – Воз золота, богатая добыча, пленники… – начал загибать он пальцы.

А старуха повернулась и к кобылке своей поковыляла.

– Значит, помочь ничем не можешь? – бросил ей в спину Кур-хан.

Остановилась старуха. Помолчала. Потом кивнула:

– Помочь смогу. Но не тебе, а народу твоему. Не виноваты люди, что у них поводырь такой.

Сжал Кур-хан зубы. Заскрипел ими, чтоб злость свою сдержать. А старушка стоит к нему спиной. Не оборачивается. И понимает хан, что она не очень-то гнева его боится. Твердо стоит на своих кривых ногах, и только от лысой головы на морозе пар валит.

– Так чего расселся-то? – наконец-то она обернулась. – Слазь давай. Помощь мне твоя нужна. И крови не мешало бы.

Спустился печенег с коня. Подошел к колдунье. Еще раз поразился невысокому росту старушонки. Из-за пояса кинжал выхватил. Сощурил глаза, на старушкину лысину глядя. Взмахнул кинжалом, полоснул по ладони своей. Кулак порезанный сжал. Закапала его кровь на лед.

– Бери, – сказал, – кровь мою.

Обернулась колдунья, взглянула на то, как кровь ханская каплями красными об синий лед разбивается. Улыбнулась победно и вынула факел с зеркалом из седельных петель.

– Вели своим воинам, чтоб огонь мне подпалили…

Увидел Святослав, как вспыхнул огонек в печенежском войске. А спустя мгновение над Днепром раздался странный вой, похожий на жуткое завывание ночного ветра.

– Чего это они? – спросил он Свенельда. – Пугают нас, что ли?

– Это они Богов своих на помощь призывают, – ответил воевода.

– Ох и странные у них кощуны, – удивился мальчишка. – Неужто их богам такие нравятся?

– Вот ты сам об этом и спросишь, – усмехнулся Свенельд. – Ну, пошли?

– Пошли, – сказал Святослав.

И они стали осторожно спускаться с прибрежной кручи.

Трудное это было дело. Свет от костров по глазам бьет, а голову опустишь – под ногами темень кромешная. Каган за корень зацепился, оскользнулся на прихваченном морозцем спуске. Едва кубарем не полетел.

Не дал ему осрамиться воевода. Крепкой рукой за шкирку Святослава схватил. Заскользили у мальчишки ноги. От земли оторвались. Замолотил он ими по воздуху, да так на руке воеводиной висеть и остался.