Польский пароль
Шрифт:
Вахромеев поежился, представив неизбежный фитиль от начальства за серьезную задержку. И конечно, не за четыре часа — дай бог пробиться к этому Залесному хотя бы к вечеру, до наступления темноты…
Он грустно смотрел на бредущих мимо солдат — на согбенные плечи и усталые лица, на сапоги с налипшими комьями грязи — и вспоминал Сталинград, твердый как камень, заледенелый волжский откос, на котором они долбили окопы последнего рубежа обороны. Морозный ветер вихрил снег пополам с песком, они за пазухами отогревали замерзшие винтовочные затворы перед
Или разве легче было под Прохоровкой, под Выселками, в ночном штурме Харькова?
Трудное — это, наверно, несоизмеримое. Трудно бывает по-разному, и всякий раз это связано с предельным напряжением человеческих сил. Однако сопоставить трудности невозможно, потому что у всех у них есть общий знаменатель: война, хрупкая грань между жизнью и смертью. Тут главное — выжившему легко. Правда, ощущение это приходит потом, позднее, перед тем как начнутся новые трудности и очередной бой автоматными трассами прочертит тот самый общий знаменатель…
Южнее Залесного, у березовой опушки, вспыхнули-заискрились зеленые ракеты, Вахромеев направил туда бинокль и увидел группу солдат в армейских ватниках. Впереди несомненно старшина Савушкин — кряжистый, крупноголовый, в шапке, заломленной на затылок.
Вахромеев не сразу понял, сердито недоумевал: какого дьявола он пуляет ракеты, да еще зеленые? Ведь у взвода Савушкина была задача обойти село и по сигналу (две красные ракеты) ударить с тыла, сообразуясь с общей атакой батальона. Неужели немцы ушли без боя?
Ну конечно. Иначе Савушкин со своими архаровцами не торчал бы открыто перед самой околицей. Но почему же гитлеровцы, отступая, не сожгли село? Это не в их правилах…
Час спустя батальон вошел в Залесное.
Афоня Прокопьев подыскал удобную хату на пригорке, быстренько договорился с хозяйкой-старушкой и, распотрошив вещмешок с продуктами, уже жарил на кухне любимую комбатову картошку на сале.
Вахромеев посовещался во дворе с командирами рот, неодобрительно оглядывая их довольные, повеселевшие лица. Конечно, их можно было понять: обошлось без боя, без потерь, ночлегом солдаты обеспечены — вот и жмурятся-блаженствуют на закатном весеннем солнышке. А ему еще предстоит держать ответ: почему ускользнули немцы?
Этот прохиндей Савушкин до сих пор не явился для доклада. Ведь действовал-то фактически самостоятельно, и разведка противника была возложена на его взвод. Может, он внесет ясность в столь странную ситуацию?
Входя в хату, Вахромеев раздраженно крикнул с порога:
— Прокопьев, где Савушкин? Ты передал мой приказ?
— Так точно! Только-только звонил: бегом бежит. С подарком для вас.
— Какой еще, к черту, подарок?
— Не могу знать…
Старшина Савушкин ввалился в дверь минут через пять с громоздким железным ящиком в охапку. Счастливый, радостный — рот до ушей.
— Докладываю: немцы драпанули!
— Так… — хмуро протянул комбат, приглядываясь к слишком уж блестевшим глазам Савушкина, — Успел клюнуть?
— Да
— Тогда докладывай по-человечески. Откуда сведения?
— Мне один дед сказал. У него офицер ихний на постое жил будто бы.
— Может, «обс»? «Одна баба сказала»? Эх ты, разведчик… Зачем ящик приволок, что в нем?
Вахромеев все больше злился на земляка Савушкина, он теперь не сомневался, что вражеский гарнизон спугнул именно Савушкин со своим взводом.
Старшина обиженно насупился: он, понимаешь, с подарком, с вестью хорошей, а его отчитывают. За что?
— Никакой это не ящик… — пробурчал он, — А печка трофейная. Обогревательная, бензиновая. Я же говорю: с дедом беседовал. У него и печку выпросил. Эти самые офицеры в его доме проживали, а печку, стало быть, бросили. Второпях, когда вчера драпали отсюда.
— Как вчера?!
— Ну так, вчера. Они ведь отступили вечером, на ночь глядя. Когда, значица, дороги подмерзли. И правильно. Это мы, дураки, днем по уши в грязи барахтаемся. А ежели с умом воевать…
— Да постой ты, погоди! — обрадованно прервал комбат словоохотливого старшину. — Выходит, противник ушел еще вчера? Что ж ты сразу не сказал, чего голову морочил, лиходей черемшанский?!
Эго в корне меняло дело, причем, меняло в положительную сторону. Теперь получалось, что батальон Вахромеева, вдрызг измотанный бездорожьем, даже подойдя сюда точно к сроку, все равно не смог бы выполнить свою задачу — противника тут уже не было. Просчет допущен где-то наверху, да и вряд ли это просчет: война любит поиграть в прятки.
Савушкин, между тем таинственно жмурясь, вытягивал из планшета карту, тряхнул ее, чтобы развернулась полностью, и широким жестом уложил на стол.
— Захвачен трофейный документ! Тут все как есть обозначено.
— Где взял?
— А все в той хате у деда. Уж я там все обшарил, все как есть обнюхал. Нюх у меня, сами знаете, охотницкий, — Егорша, разумеется, умолчал, что карту эту вытащил из офицерской печки. А подсказал дед: мол, в ней жгли бумаги. Второпях жгли, может, чего и осталось целым. Вот карта и осталась.
Вахромеев с первого взгляда определил: карта уже устарела — обстановка нанесена трехдневной давности, еще до начала нашего наступления. Однако многочисленные оборонительные рубежи, нанесенные жирно-синими гребенками, впечатляли.
— Ишь ты! — удивился Савушкин, разглядывая карту. — Вокруг этого Залесного прямо сплошная щетина, Поди, сами пугались, когда рисовали.
— А Тарнополь-то [8] , оказывается, крепость! — присвистнул Вахромеев, — Так и написано: «Фестунг Тарнополь». Ну и брехливые пошли немцы, чего только не придумают для острастки!
8
Старое название нынешнего Тернополя.