Полудевы
Шрифт:
– Жюльетта Аврезак? – сказала Мод.
– Да.
Она замолчала. Максим, с тоской смотревший на Мод, принял на свой счет ее гнев, выразившийся в ее глазах, нахмурившемся лбу и судорожно стиснутых губах.
– О! простите меня… – проговорил он, стоя на коленях, касаясь лбом ее платья.
Она оправилась.
– Встаньте, – сказала она почти сурово. – Я не люблю, когда мужчина становится на колени. Хорошо, я забыла. Если это могло излечить вас – тем лучше… Потому что я могу беспокоиться за будущее при таком сердце, как ваше.
Он просил позволения поцеловать ее в лоб, единственное место, к которому она разрешила ему прикоснуться со времени их помолвки. Мод протянула ему шею, к которой он приник долгим, горячим поцелуем; она позволила слишком много, побуждаемая желанием отомстить Жюльену. Максим
Глава 11
Со смертью Матильды Дюруа и отъездом Мод из Шамбле прекратились свидания между ней и Сюберсо, и Жюльен с тех пор не выходил из клуба; он отказывался от всяких приглашений, не бывал в театре и вообще в тех местах, где знакомые могли бы напомнить ему о Мод или Максиме. Он много играл. Игра в то время была серьезная, благодаря двум богатым иностранцам-братьям, которые каждый вечер рисковали проиграть имение в Польше. Партия начиналась в пять часов, прерывалась на время обеда и продолжалась до возгласа метрдотеля: «обед подали», затем она возобновлялась около полуночи. Сюберсо приходил первым и уходил последним: он играл без остановки, с удивительным счастьем «осужденного», от которого становилось страшно самому игроку, когда он вечером возвращается домой, – отупевший и разбитый усталостью, вынимает из карманов пачки банковых билетов и равнодушно смотрит на них. За шесть дней он выиграл около трехсот тысяч франков. Эта единственная в своем роде лихорадка, которая охватывает самого твердого желанием проникнуть в тайну комбинации карт, расположившегося к богатству или разорению игрока, одна только и спасала Жюльена от полного отчаяния с тех пор, как Мод, в выражениях, непонятных ни для кого другого, кроме него, и которые он разбирал, как шифрованные знаки секретной корреспонденции, написала ему о необходимости прервать их свидания до ее замужества.
Таким образом, проходила ночь, а за нею и день, наступавший после того, как он, возвратившись домой в шесть часов утра, ложился спать. Но самое ужасное время было, когда в девять часов вечера, по окончании обеда, товарищи по клубу расходились по театрам, или, пользуясь прекрасным летним вечером, отправлялись в Булонский парк. Ему иногда не хотелось ни в театр, ни в кафе-шантаны, ни в Булонский парк, никуда, где что-нибудь могло напомнить ему светскую жизнь и где он мог бы встретить людей, которые заговорили бы с ним о Мод и о Шантеле. И он топил свою тоску в глубоком молчании опять в тех же пропитанных дымом клубных залах. Он думал: «Что она делает теперь? С нею ли он? Что они оба делают?..» И одиночество страшно тяготило его.
Увидав однажды вечером Гектора Тессье, шедшего через пустой зал в кабинет для корреспонденции, он не мог удержаться и пошел навстречу ему. Гектор любезно пожал ему руку: он питал тайную симпатию к этому великолепному животному – человеку, каким он, в качестве дилетанта, считал Жюльена, и охотно допускал мысль, что натура, подобная Мод, могла властвовать над этим стадом современных негодяев.
– Вы хотите писать? – спросил Жюльен.
– Да… телеграмму. Через пять минут я ваш. Подождете меня?
Составляя депешу, он продолжал разговор, прерываемый короткими паузами.
– Что вы делаете в этой пустыне в такой час, когда подобные вам жуиры веселятся?
– Ожидаю партии.
– Вы лучше бы сделали, если бы поехали в Булонский парк. Воздух чудесный.
– Булонский парк мне надоел.
– Так поезжайте слушать Иветт.
– Иветт тоже надоела.
Гектор, заклеив телеграмму, сделал пол оборота и проговорил с улыбкой:
– Вот как! А… женщины?
– О! Их я ненавижу! Если бы я был уверен, что не встречу ни одной, может быть, и пошел бы.
– Ба! – воскликнул Гектор, какой пессимизм!
И он, бросив телеграмму в ящик, уселся верхом на стул и закурил сигару.
– По мне что ни говорите, – сказал он, – женщины одно из бесспорных развлечений в этой долине слез.
– A мне, – возразил глухим голосом Жюльен, облокотившись и понурив голову, – они противны до тошноты.
Его лицо действительно выражало отвращение, – И под этими высокими сводами среди безмолвия пустых комнат, с полуоткрытыми окнами, в которые также в это послеобеденное время
– Да… они противны мне! Все, что говорится о них в книгах теологии, о их низких животных инстинктах, слишком слабо перед тем, что я о них думаю. Я хотел бы вычеркнуть из моего прошлого время, потерянное на них. Мне кажется, что они все развратили и убили во мне любовь к труду, честолюбие, даже самую любовь к жизни и желание жить.
Гектор старался не перебивать его, и Жюльен, помолчав, заговорил снова:
– И подумать только, что люди мечтают, как бы обладать ими, возбудить в них желание, с самого детства, с той минуты, как только научились смотреть на них и узнали по догадкам любовь. В школе я только об этом и думал. Так как я воспитывался у священников и был очень набожен, так знаете, что меня заранее мучило?.. Что я никогда не буду в состоянии обладать всеми женщинами в мире… Всеми! Да, мне надо было всех их для того, чтобы стоило жить. И с такими мыслями я все-таки был целомудрен и чист.
– Это интересно, это детство любовника, – проговорил Гектор. – Вы были предназначены с самого рождения к роли любовника. Я, например, еще в школе имел любовницу; славную парижаночку, я ходил к ней по четвергам, вечером, и делил с ней свой маленький доход. Однако это меня нисколько не смущало. Но потом в жизни я уже не был любовником. Но, ведь, и то надо сказать – я не из тех, против которых нельзя устоять женщине.
– Ба! Не смейтесь надо мною! Вы, вероятно, столько же, как и я, имели женщин… может быть, даже больше… Правда, я не рисуюсь перед вами, знаете? Некоторые женщины боятся меня. Рассказывая это всем, я выставил бы себя в смешном виде; но, право, не одна мне говорила: «Нет… вы слишком красивы…» Итак, быть красивым не значит иметь большой успех у них, так как красота – их собственное оружие. В этом они сильнее нас… Впрочем, что из этого?.. Женщин всегда можно найти и много… Все они так похожи одна на другую, все так созданы для нашего удовольствия, все… я ручаюсь, что даже самую добродетельную можно совратить в один день. Их непорочность, честность, все это нечто иное, как уважение к человеку, тщеславие или привычка… Душа их это лоскуток, который можно перекрасить в цвет своей собственной души. Только одно тело у них разное. Но, говоря откровенно, программа жизни, состоящая исключительно в том, чтобы завоевать как можно больше ласк, в конце концов, не может не показаться пошлой и отвратительной.
Вошел слуга, привел в порядок бумаги, подобрал разрозненные журналы, разбросанные по зеленым столам. Пока лакей в вышитой золотом ливрее и в белых шелковых чулках, обтягивавших его толстые икры, бродил по комнате, Жюльен молчал. Но он еще не совсем высказался и, как только остался наедине с Гектором, снова заговорил:
– Я, кажется, на этот раз покончил совсем… думаю, что излечился совершенно… Теперь уже ни одна не возбудит моего желания: я открыл непорочность в разврате… Вот, посмотрите, сегодня у меня была одна… начинающая; не правда ли, прекрасный образчик современная общества? Молодая девушка, которую считают красивой; просидела у меня целый час, гувернантка ожидала у ворот, в карете… Зачем я ее принял – и сам не знаю!. По безделью, чтобы оторваться на время от докучных мыслей. Она была так любезна и податлива, как не бывают податливы кокетки даже по отношению к банкирам… а я все время думал: «Если бы ты знала, как ты мне надоела, как ты мне противна!» Довольно! – заключил он, вставая и подходя к Гектору, не будем более говорить об этом. Меня это раздражает, а вам, верно, наскучило. Отправимся куда-нибудь. Если хотите, я выйду с вами, провожу вас… и тем, скорее дождусь времени, когда начнется игра.
Гектор встал.
– Я на часок пройду в Оперу, там у меня завелась приятельница. Пойдемте. Извините, но я несколько ошеломлен всем слышанным от вас. Не следовало так много говорить. И даже я спрашиваю себя, не пошутили ли вы просто надо мною.
– О! Дорогой мой, клянусь вам…
– Хорошо; однако, вот что, прекрасный Жюльен, – возразил Гектор, побуждаемый желанием его признание довести до конца, – я изучал вас и знаю хорошо. Вы не можете заставить меня думать, что вы равнодушны ко всем женщинам без исключения…