Полудочка
Шрифт:
– Раздевайтесь, дядя Слава, покидайте одежду здесь, – сказала Ксенька. – И пойдем в комнату к папахенам-мамахенам. Разложим диван, он шире, чем моя кровать.
– Но… – пробормотал он.
Все подошло к краю, но еще не перешло.
Еще можно было застегнуться и уехать.
– Не волнуйтесь, я застелю своим, они ничего не заметят.
Опустив глаза Ганцев заметил, что ноготки на Ксенькиных узеньких ступнях накрашены фиолетовым. Кажется, в субботу такого не было.
Но, возможно, и было: в тот день он не рассматривал
– Выдай мне, пожалуйста, какое-нибудь полотенце, – попросил Ганцев, обреченно снимая пиджак. – Пока ты стелешь, приму душ. Если уж на то пошло, чему быть – того не миновать.
– Ну наконец-то вы мыслите здраво, дядя Слава, – усталым голосом ответила полудочка.
4
– Ксеня… – продышал Ганцев в простыню между Ксенькиным голым плечом и прядью ее двуцветных волос. – Ксенечка…
– Что, дядя Слава? – ласково отозвалась она, обнимая его тонкими руками. – Что, мой хороший?
– Ничего. Просто Ксеня… и все.
Ксенька промолчала, только гладила его по голове, по плечам, по спине.
Во всем теле дрожала легкая пустота.
Кажется, никогда в жизни ему не было так изумительно с женщиной. Ощущения усиливались осознанием преступности происходящего.
– Мне с тобой так хорошо, Ксеня… что даже передать не могу, – сказал он. – Если бы надо было умереть, умер бы сейчас. Потому что лучше уже не будет.
– Не умирайте, дядя Слава, – возразила Ксенька. – Мне с вами тоже хорошо до не знаю чего. А будет еще лучше.
– После того, что с нами случилось…
– С нами не случилось, – перебила она. – У нас началось.
– Началось?
– Да, началось. Началась новая жизнь.
Где-то в передней послышались осторожные шаги, потом что-то прошуршало уже тут по ковру и куда-то мягко шлепнулось.
– Что… это?..
Ганцев вздрогнул, подумав, что заблокированную дверь стоило проверить самому. Сердце вырвалось из тела и улетело за окно.
–…Кто?
– Это Лапсик, дядя Слава!
Полудочка засмеялась.
– Вы что, о нем забыли?
– Сукин сын, – облегченно выдохнул он. – Я подумал, что все, кранты, засыпались.
Ксенька продолжала хихикать. Она опять стала не женщиной, а девчонкой.
– А где он был, почему я его не видел?
– Спал в моей комнате за горшком с аспарагусом. Услышал скрип кровати, решил проверить, что тут делается.
– Черти бы его взяли, – сказал Ганцев и перелег на бок. – Чуть не довел до инсульта. И поделом бы было старому дураку…
Дымчатый кот Войтовичей сидел на сложенном столе-тумбе и внимательно смотрел на них. Насмотревшись, он зажмурился и принялся вылизывать розовым языком лапку с черными подушечками.
– Могло быть и хуже, – сообщила Ксенька, лежа на смятой простыне в позе неоткормленной одалиски. – Он любит вспрыгнуть на
– Даже так? – Ганцев пришел в себя и тоже усмехнулся.
– Он не имеет в виду ничего плохого, просто ловит все, что движется.
Облизав лапу, кот принялся умываться, отмечая приход гостя.
– Он все видит, все знает, все понимает, но никому не расскажет, – пообещала Ксенька.
– Хотелось бы надеяться. Если расскажет, твоя мама и тетя Рита разорвут нас в клочки.
– Не расскажет, я ему доверяю.
Ксенька тоже повернулась, закинула на него длинную ногу, положила руку ему на грудь.
Перед глазами у Ганцева находился привычный интерьер большой комнаты, которая Войтовичам служила и супружеской спальней и гостиной и столовой, когда принималось больше гостей, чем пара друзей.
В одном углу стоял большой жидкокристаллический телевизор, под ним желто горело время на пишущем DVD– плеере, ниже на полке валялся ворох дисков – и лицензионных в красивых боксах и простых самописанных.
Вдоль длинной стены вытянулась мебельная «стенка» – черная, с модно изломанным фасадом. За стеклами и в открытых нишах пестрели книги, блестели безделушки. Самое почетное место занимал черный ламповый ресивер «Магнат», который Ганцев заказал Войтовичу через свою фирму по смешной для такого аппарата цене. Впрочем, и ту цену Виктор не озвучил Элле: наврал что-то насчет стоковой распродажи. Войтович-старшая, как всякая женщина, в технике не разбиралась и мужу поверила. Колонки, которые Виктор где-то раздобыл сам, до уровня девайса не дотягивали, были небольшими и чернели сверху по краям.
Дальше, у короткой стены, притулилось нечто среднее между очень маленьким письменным столом и очень большой тумбочкой. Виктор сейчас менеджерствовал в водоснабжающей организации, кое-что делал дома на ноутбуке.
На подоконнике стояли цветы, на стенах висели картинки – такие же убогие, как и на кухне.
Все было донельзя привычным.
Привычным был и диван.
Тысячу тысяч раз, оставив женщин на кухне, Ганцев сидел тут с Виктором перед телевизором, держал в одной руке стопку с водкой, а второй гладил кота, мягко урчащего на коленях.
Квартира Войтовичей была для него почти своей. Очень многое здесь носило след его руки. Кроме кухонной плиты и культового ресивера, без Ганцева не обошлась бы и Ксенькина комната. Трехсекционный платяной шкаф, где хранились носильные вещи всей семьи, из-за нехватки места стоял именно там. Габаритами и цветом – таким же черным, как и стенка в гостиной – он напоминал гробницу фараона, они с Виктором собирали его целый день. Да и новый линолеум в передней, по которому звучно шагал серый Лапсик, недавно привезли Войтовичу на «Газели», принадлежащей Ганцевской фирме.