Полустанок

Граубин Георгий Рудольфович

ГОСТИ В БЕЛЫХ ХАЛАТАХ

Вечером Яков Андреевич зашел снова. Теперь он уже не бодрился, под его воспаленными глазами синели мешковатые полукружья...

— Немцы продолжают наступать, мы обороняемся,— устало сказал он.—Двести дивизий на нас, сволочи, двинули! Ну, да мы выдюжим, верно, дорогие товарищи? Обязательно выдюжим. Русский мужик все выдержит. Вон я тебе, Иван Андреевич, череп раскроил, в голове ковырялся, а ты теперь лежишь да улыбаешься. Встанешь, еще чего доброго, на фронт проситься начнешь. Ведь начнешь

же, голубчик? Молчи, молчи, вижу по глазам, что начнешь. И правильно сделаешь. А волноваться тебе пока еще вредно.

Яков Андреевич собрался уходить, но я осторожно спросил:

— А ножик у вас острый? Этот, ну, как его — скарпель?

— Не скарпель, а скальпель,— рассмеялся Яков Андреевич.— Хотя «скарпель» звучит, пожалуй, лучше — вон как «р» перекатывается. Нет, мой молодой любознательный друг, я не точу свой «скарпель», как точат финку, собираясь на большую дорогу. Он должен быть чуть-чуть туповатым: рваные края лучше срастаются, как бы цепляясь друг за друга.

— А крови много вытекает, когда режешь? — не унимался я.

— Конечно, вытекает немного. Но ведь на это у нас тампоны есть, промокать. Читал я, брат, что есть уже электрические «скарпели». Вот те да — крови почти не дают, с ними легче работать. Ну, конечно, и еще кое-что для хирургов изобретают.

— У нас на станции тоже изобретатель есть,— почему-то вдруг вспомнил я о Славке Лапине.— Только он еще в пятом классе учится. Вырастет, тоже, поди, конструктором станет.

— Интересно, что же он изобрел?— подмигнув Ивану Андреевичу, с любопытством спросил хирург.

— Да так, всякую всячину: запор на калитку, бомбу. А теперь тропические растения выращивает.— И я не очень связно рассказал о Славкиных увлечениях.

— Нет, «скарпеля» не сделать ему,— убежденно заявил Яков Андреевич,— там всякая механика—электрика нужна. Может, когда вырастет, что-нибудь и схимичит. А вообще-то наука через жизнь познается.

Вот у меня было трудное детство. Мать меня прокляла еще до того, как я появился на белый свет, и не очень хотела, чтобы я его увидел: семья и так большая была, а есть нечего. Но я все таки появился. На меня смотрели, как на чуму. Радовался один поп. Отец мой был единственным в округе краснодеревщиком, а в нашем селе только что выстроили церковь. Поп заявил отцу, что пока тот не сделает царские врата к алтарю, он новорожденного крестить не будет.

Яков Андреевич задумчиво провел ладонью по волосам, вздохнул.

— Чтобы прокормить нашу большую и вечно голодную семью, отец месяцами скитался по округе. Лишь урывками, когда приходил домой, брался за проклятую и, разумеется, бесплатную поповскую работу. Кончил он царские врата только через два года. Вот почему по паспорту мне сейчас шестьдесят лет, а на самом деле шестьдесят два.

Но дело не в этом. С самых малых лет нас заставляли работать на людей. Мужики пахали, косили, жали, молотили. Ребятишкам приходилось делать все остальное: пасти скот, управлять быками, подгребать сено, плотничать, столярничать и даже иногда гнуть дуги и полозья.

А учили нас так,— Яков Андреевич снял очки и начал их протирать.— Послали меня однажды хозяева на заимку привезти плуг и бороны. И совсем не подумали о том, хватит ли у меня силенки погрузить этакую тяжесть. Приехал я туда и загоревал: поблизости ни одной души, помочь некому. Вернуться домой порожняком — не простит

этого хозяин. Сел и стал думать, как мне эту беду перехитрить. Огляделся вокруг — вижу: обрезки бревен валяются, чурки, чурбаки разные.

Подъехал я на телеге к бороне да и начал городьбу городить: подниму чуть-чуть борону за один угол, подложу под него чурбачок, подниму другой — снова подложу. Так все выше и выше, пока не сравнялось мое сооружение с площадкой телеги. Тогда распряг я лошадь, один конец вожжей привязал за бороны, другой к хомуту, да и понукнул мерина. Моя борона так сама и заехала на телегу. Точно так же погрузил и вторую борону, и плуг. Еду домой герой героем. Ну, думаю, сейчас расспрашивать начнут, как же это я один ухитрился такую тяжесть погрузить, хвалить станут.

Приехал, верно, спрашивает меня хозяин. «Так и так,— отвечаю,— как есть один справился». Пошел хозяин в конюшню, молча принес чембур, да и давай меня хлестать.

— Не ври, не учись врать с этаких лет, не мог ты этого придумать!..

Яков Андреевич посмотрел на часы, приложил их к уху.

— Так вот, я, кажется, отвлекся. Короче говоря, нужда нас заставляла и дуги гнуть, и полозья, учила пилить, рубить и строгать. А это прикладная наука ко всякой науке. Когда я уже проработал двенадцать лет фельдшером и поехал в институт, профессор сделал меня своим ассистентом. Запиливать кости на ногах во время операций он поручал только мне. «Как ты умеешь здорово пазы делать?— удивлялся он.— Ведь у тебя же, чертушка, талант прирожденный!» А какой тут к черту талант, если я с детства умею дуги гнуть, пазы выдалбливать, шипы делать!

Так вот, все это я говорю к тому, что прежде, чем стать конструктором, надо научиться гнуть дуги. Если твой Славка научится гнуть дуги, то когда-нибудь он сделает не только электрический «скарпель», а и схимичит что-нибудь похитрее.

И, устало поднявшись, Яков Андреевич сутуло вышел из комнаты. Позднее мы поняли, что этот разговор ему нужен был для разрядки. Один из хирургов ушел на фронт, и Якову Андреевичу предстояло делать новую операцию.

Утром я проснулся оттого, что кто-то шепотом поучал:

— Пока они спят, сидеть будешь вот на этом стуле. Только не своевольничай, а то так можно быстро превратить больницу даже и не знаю во что.

По голосу я узнал вечно заспанную Ефросинью. Представил, как она при этом поджимает губы и, невольно улыбнувшись, открыл глаза.

Передо мной, в белом халате до пят, стоял Генка Монахов! Белые его волосы празднично кучерявились, вздернутый нос смешно раздувался, в синих-синих глазах прыгали озорные чертики. Вот кого я меньше всего ожидал увидеть в больнице! Вовкиному бы визиту я не удивился, но Генка...

— Генка, ты?—не веря своим глазам, спросил я.

— Тс-с!— Генка поднес к губам указательный палец и скосил глаза на Ивана Андреевича.

Иван Андреевич улыбнулся бескровными губами и пробасил :

— Говорите громче, и мне веселее будет.

— Пришел я к вашему врачу,— полушепотом объяснил Генка,— а он говорит, что к тебе нельзя после операции. Потом подумал-подумал и пробурчал: «А ты кто такой?» — «Товарищ»,— говорю. Тогда он подобрел: «Если товарищ, да еще такой настырный, тогда проходи». Ты знаешь, я так рад, так рад! Вот это тебе от Федьки Мирошникова, а это от Нади Филатовой,— протянул он свертки с пупыристыми огурцами.