Полустанок
Шрифт:
Со вторым соседом, дедом Кузнецовым, у отца отношения были совсем неважные. После похорон Галки дед Кузнецов окончательно ушел в себя и словно бы не замечал окружающих. С отцом он не здоровался, считая его чуть ли не виновником всего происшедшего. Единственная его дочь Поля жила в поселке и после Галкиной смерти боялась приходить на наше проклятое место. Дед Кузнецов почти целыми днями пропадал на горе у свояка Лапина, спускаясь домой только для того, чтобы стреножить и отпустить на луг свою мохноногую лошаденку.
Робинзону Крузо, наверное, веселее жилось на необитаемом острове, чем мне первые
Податься было некуда, и два дня мы с братишкой просидели на чердаке, копаясь во всяком хламе. За огородом, где призывно шумела речка, был островок настоящей тайги с мохнатыми лиственницами, мхом, корягами. Дальше шла падь Зон-Клюка, которая принадлежала жипкинскому колхозу. За падью начинались березняки. А за березняками открывалась новая падь — Барон-Клюка. Местами она была болотистой, местами каменистой, жители поселка косили там для своих коров сено. Но после Галкиной смерти речка стала для нас запретным и страшным местом.
Еще два дня мы просидели в магазине. Это была обыкновенная деревенская изба, только с пробоями на двери и окнах. Слева от двери стояла плита, на которой можно было удобно устроиться. Рядом с ней темнела бочка с растительным маслом. Напротив был прилавок, за ним — полки с товарами. Ящики с продуктами и мешки хранились в дощатых сенях, которые примыкали к задним дверям.
В магазин шли не только за покупками, но и за новостями. Молодежь по вечерам собиралась на полустанке, а взрослые обсуждали последние события здесь. О Галкиной смерти толковали чуть ли не две недели. Магазин был как бы местом для посиделок, только сидеть здесь было не на чем, приходилось стоять. Поэтому беленые стены были отполированы плечами и спинами до блеска.
Удобно устроившись на плите, я с любопытством наблюдал за пестрой толпой. Шурке это было неинтересно и он перебирал ярлыки от товаров.
– Да не торопись, не торопись, Яковлевна,— урезонивали мать бабы,— чего суетишься, как в городе. Нам ведь спешить некуда,— и украдкой поглядывали на весы.
Бывшая продавщица была жуликоватой, ее давно хотели заменить, да все не находилось грамотного человека. Она и мать ухитрилась обжулить. Вскоре после того, как мать приняла магазин, оказалось, что не хватает мешка сахару. «А ведь он был, был, я хорошо помню,—сокрушалась мать.— Сама взвешивала, а потом как сквозь землю провалился!»
Женщины с любопытством приглядывались к новому продавцу.
— Это твои, Яковлевна? — показывали они на нас.— Ничего, ладные, только тихие, как мышата. Этот, старшой, бегунцом-то был, что ли?
Их удивляло, что мать приходила всегда в чистом, аккуратно отглаженном халате, а волосы ее были гладко зачесаны. Была она статной, красивой, но на слова скуповатой. Бабы любили шумно поговорить в очереди, но теперь немного стеснялись матери.
Иногда на полустанке останавливались воинские эшелоны: если поезд был тяжелый, паровоз набирал воду. Тогда веселые красноармейцы толпой врывались в магазин и очередь
— Куда ж это вас, соколики, возят?— любопытствовала какая-нибудь молодуха, кокетливо поправляя косынку.— То на восток возили, а нонче все на запад да на запад.
— А там вишни теперь поспели, вот и едем трясти сады,— отшучивались красноармейцы.— Поедешь с нами — угостим на славу!
Молодуха пунцовела и принималась лузгать семечки.
Два дня подряд в магазин приходил молчаливый белобрысый мальчишка в больших роговых очках. Я его тоже, кажется, видел на кладбище. Он был босиком, но в тюбетейке. Подождав, пока очередь разойдется, очкарик протягивал большую кастрюлю и просил:
— Омуля.
— Как ты его только ешь? — удивлялась мать и уходила в сени. Там она открывала бочку, одной рукой зажимала нос, а другой вытаскивала скользкие вонючие рыбины.
— Я люблю с душком,— краснея, отвечал очкарик. И расплатившись, торопливо выскакивал за дверь. Омуль был малосоленый, изрядно попорченный, его уценили в три раза, но совсем списать не решались.
Однажды в магазин пришел чернявый мальчишка в красивом железнодорожном кителе и таких же синих суконных брюках. Было жарко, мальчишка обливался лотом, но кителя не расстегивал.
— Миша, сколько времени?— подступили к нему сразу несколько женщин. Мальчишка с готовностью приподнял рукав кителя и отчеканил:
— Тринадцать часов двадцать три минуты.— На его руке красовались блестящие наручные часы, каких я не видывал даже у взрослых.
— Повезло шалопуту,— вздохнула одна из женщин, когда мальчишка ушел.— Живее в трех километрах отсюда в путевой будке. Зимой шел в школу и увидел лопнувшую рельсу. Ну, остановил поезд, и нарком ему в награду костюм и часы прислал. Мой десять лет обходчиком работает, хоть бы раз подфартило!
К вечеру в магазин забежал взъерошенный кривоногий пацан. Оглянувшись по сторонам, он торопливо разжал потную ладонь и затараторил:
— Две пачки папирос «Яхта», дядя поздно с работы приходит, меня послал!
— Нет, мальчик, папирос я тебе не продам,— мягко, но твердо отвела его руку мать.— Курит твой дядя, а табаком почему-то несет от тебя.
Пацан сердито зыркнул глазами и ощетинился:
— Ну и не надо, подумаешь! Машка всегда продавала, а эта...
Мать осуждающе покачала головой.
РАЗБОЙ СРЕДИ БЕЛА ДНЯ
В конце недели отец недовольно сказал:
— И чего ты все киснешь дома? Завел бы товарищей, что ли. Если хочешь, пойдем со мной, хоть санаторий посмотришь. Есть у нас там кое-что интересное.
— И я с Васькой пойду,— заныл братишка.— Я тоже хочу в санаторий!
— Тебе нельзя, там мухи летают,— припугнул его я.
Шурка испуганно заморгал и, засопев, занялся своими ярлыками.
Еще в первый день нашего приезда мы заметили, что около угла нашего дома вьются большие желтые мухи. В торце одного бревна оказалось осиное гнездо.