Поп
Шрифт:
— Говорят, там ни одного живого храма не осталось, — задумчиво произнес отец Александр.
— В тот-то и дело, — подтвердил полковник. — Мы, православные немцы, выдвинули идею немедленного восстановления церковной жизни на Псковщине. Иначе туда придут католики.
— Удивительно и отрадно слышать это из уст немецкого офицера! — не переставал удивляться батюшка.
— Более того, инициатива создания Псковской Православной миссии одобрена фюрером великой Германии, — сказал Фрайгаузен с гордостью.
— Гитлером? — Вновь удивился отец Александр.
— Так точно.
— Чудны дела Твои, Господи! — возвел
— Фюрер по-своему понимает Бога, — уклончиво ответил полковник. — В настоящее время он благоволит православному духовенству и, напротив, намерен сурово наказывать старообрядцев. Они в свое время поддержали гонения большевиков на Православную Церковь. Гитлер хочет показать, что наша армия не захватническая, а освободительная. Он считает, что если русский народ жаждет возрождения церковной жизни, ему надо пойти навстречу. Русский народ должен понять: мы не большевики, которые служат сатане. Вспомните две страшные Варфоломеевские ночи в июне незадолго до нашего выступления на территорию Советского Союза. Сколько людей было вывезено из Прибалтики в неизвестном направлении, сколько уничтожено невинных, а среди них немало священников!
— Удивительно, что я не попал в их число, — вздохнул отец Александр. — Ведь меня хиротонисал митрополит Вениамин, зверски умученный большевиками. И сам я три года в лагерях оттрубил.
— Двенадцатого и тринадцатого июня, по моим сведениям, в Прибалтике для перевозки арестованных были мобилизованы все грузовые автомобили! — подметил митрополит.
— Вот видите, — сказал Фрайгаузен. — А мы говорим: «Идите и возрождайте!» Страшно подумать, если на земли, ставшие в религиозном смысле пустыней, придут католики, лютеране, или того хуже, сектанты-баптисты.
— Поведайте, батюшка, нашему гостю вашу классификацию, — улыбнулся митрополит.
— Какую?
— Про вино.
— А... Про вино-то... Это я так придумал сравнить... Вижу наше Православие в образе большой чаши, до краев преисполненной сладким и ароматнейшим вином. Вылей половину и разбавь водой — получится католицизм. Вылей снова половину и разбавь водой — получится реформаторство. Вкус вина остается, а уже не то. А теперь вылей все и залей чашу водой. Хорошо, если слабый запах вина сохранится в этих ополосках. И эти ополоски суть разного рода сектантство.
— Точнее не скажешь! — засмеялся немецкий полковник.
Отец Александр помялся и решил-таки спросить про дым:
— А правду ли говорят, что местные евреев пожгли?
— Правду, — кивнул Фрайгаузен. — Хотели нам угодить. И перестарались. Как жить в Риге при такой вони! Наше командование очень недовольно. Даже говорят, что собираются распустить латышскую националистическую организацию.
— Перунов крест? — спросил отец Александр.
— Именно так. «Перконакруст». Чтоб не лезли поперёд батьки в пекло!
— А я мороженое... — тихо прошептал отец Александр, раскаиваясь, что соблазнился мороженым и ел его, когда в воздухе витал дым от сожженных людей.
12.
Боец пятой стрелковой дивизии Алексей Луготинцев возвращался домой. Дивизия его, стоявшая некогда на Немане, встретила врага там же, где когда-то наши встречали армию Наполеона. С боями дивизия отступала и уже на латышской территории была окончательно разгромлена.
13.
Над селом Закаты стоял упоительный августовский закат. Дети Торопцева — Маша, Надя, Катя и Костик — на берегу одевались, недавно искупавшись.
— Погода-то какая! — сладко потягивалась Маша. — И не верится, что где-то война... Люди убивают друг друга...
— Ух ты! Немцы! — воскликнул Костик. На берег выкатили на мотоцикле два немца. Сидящий в люльке стволом карабина задрал край платья Маши. Водитель загоготал что-то по-немецки.
Оскорбленная Маша схватила горсть мокрого песку и влепила в сидящего в люльке. Тот взревел. Водитель с хохотом газанул, мотоцикл помчался дальше, но сидящий в люльке, не глядя, выстрелил из карабина себе за спину абы куда.
Маша упала как подкошенная. На груди сквозь светлое платье выступила кровь. Надя, Катя и Костик в ужасе склонились над ней. Стали трясти:
— Маша! Маша!
14.
Вечером в канун одного из главнейших православных праздников в древний Псков въезжал трясущийся автобус, в котором ехали девять священников, пять псаломщиков, Фрайгаузен и отец Александр с матушкой Алевтиной, которая держала на руках кота с сердитой мордой. Отец Александр был при своем точильном камне и всю дорогу затачивался, потому что матушку Алевтину одолел зуд недовольства батюшкой. Она была твердо убеждена, что не следовало соглашаться никуда ехать:
— Храм нам вернули, католиков выгнали, чего еще?.. Нет, едем теперь в земли незнаемые!
— Отчего же незнаемые! — жалобно стонал отец Александр. — Россия! Глянь в окошко, Псков! Древний град государства Русского.
— Я бы сказал, русский Нюрнберг, — заметил их попутчик, немецкий лейтенант, как и Фрайгаузен, выходец из остзейских немцев, но не так хорошо владеющий русским языком и потому говорящий с сильным акцентом.
Зрелища за окном автобуса распахивались неутешительные: многие здания повреждены, иные полностью разрушены, храмы стоят безглазые и ободранные. Лишь две-три водонапорные башни представляли собой ухоженные образцы советской архитектуры, всё остальное — старое, трескающееся и расползающееся.
— Страшно смотреть! — сердито сказала матушка Алевтина.
— Что поделать, — воздохнул отец Александр. — Едем возрождать пустыню. Благородное дело! Развеселись, матушка Алевтина! Канун праздника-то какого! Преображение Господне! Не знак ли это свыше? Разве не прекрасно приступать к великому начинанию, связанному с преображением жизни, и именно в праздник Преображения?
— Красивые словеса! — не могла угомониться матушка. — С немцами! Преображение!.. Ладно, молчу, молчу.
Не менее запущенным, чем весь город, предстал взору приехавших и некогда великолепный Псковский кремль. Он и теперь сохранял свою царственную осанку, подобно королю Лиру, который и в рубище остается величественным.