Попались
Шрифт:
Андропов развернул настольную лампу и направил свет на Абеля.
— Вот ты — совсем другое дело, — похвалил гостя хозяин кабинета. — Волевой подбородок, орлиный профиль… Пару часов в солярии, подтяжка кожи, боттокс, макияж — и будешь не хуже Павла, к примеру, Кадочникова или Вячеслава, скажем, Тихонова… Запросто сможешь сниматься для рекламы. Как насчет того, чтобы стать первым советским брендом, а? Только вообрази плакат — твое лицо на
Андропов вернул лампу на место, снова пошарил в ящике стола, извлек узенький сиреневый листок и издали показал его Абелю.
— Мне тут принесли телевизионную сетку вещания. — Со своего места Абель разглядел лишь ряд машинописных строчек, которые были вписаны в аккуратные графы. — Давай-ка, Рудольф, дружище, Иваныч, вместе подумаем, куда тебя внедрить в первую очередь. Сразу предупреждаю, что в СССР пока всего два канала и на этих каналах не больше десятка программ с приличным охватом публики, так что выбор, к сожалению, невелик… Программы «Сельский час» и «Ленинский университет миллионов» пропускаем, рейтинг у них, к сожалению, хреноватенький… «Играй, гармонь»… Хм. На гармони играть умеешь? Совсем не умеешь? А на балалайке? На виолончели? На барабане? Передачу можно переименовать, если что… Все еще нет? Ладно, пока ставим вопросик и едем дальше… Оп! То, что надо! «Клуб кинопутешественников». Ведущего, Сенкевича, сплавим куда-нибудь на плоту, а ты вместо него будешь всем рассказывать о странах, где побывал…
— Но ведь мне… — начал было Абель.
— Ах да, у тебя же пожизненная подписка о неразглашении. Черт, досадно, неплохой вариант пропадает… Ну ты мог бы рассказывать о странах, где никогда не был, — кто там будет проверять? Мы и Сенкевича, между нами говоря, далеко не во все страны пускаем, и про те, куда не пускаем, он рассказывает особо проникновенно, прямо заслушаешься… Ну хорошо, на время отложим, ставлю еще один вопросик на полях… Смотрим дальше… О-о, нашел! Тут мы уж точно рисуем галочку. Можешь сказать без запинки «дезо-кси-рибо-нукле-ино-вый»?
— Дезоксирибонуклеиновый, — повторил Абель. — А что это значит?
— Понятия не имею, — пожал плечами Андропов. — Что-то научное. У нас, видишь ли, тут имеется рейтинговая передачка, «Очевидное — невероятное», как раз про науку. Открытья, просвещенье, дух, и всё такое. То, что Пушкин прописал. Ты же вроде атомные секреты у американцев воровал — значит, протон от пургена отличишь, хе-хе… Пойми же, чудило, ты герой, тебе необязательно быть умником. Главное, не заикайся на длинных словах, имей вдумчивый вид и носи очки, а если что, твоим консультантом будет сам товарищ Капица…
Несколько секунд Андропов еще поколдовал над сиреневым листком, пару раз повздыхал и наконец удовлетворенно крякнул.
— Вот! — сказал он. — Ставлю еще одну галочку в твою пользу. Оч-чень, доложу тебе, перспективный вариантище. Ка-Вэ-Эн, он же Клуб веселых и находчивых, это почти по основной твоей специальности. Должность ведущего, увы, предложить тебе не могу, она навечно закреплена за одним… хм… одним очень полезным для нашей с тобой Родины человеком… Зато место капитана любой команды — твое. Можешь выбрать бакинцев, они понимают субординацию: треть своих лучших шуток всегда будут отстегивать тебе. Но ты бери не все, а с разбором. Помни: про руководящую роль КПСС и про КГБ у нас шутить нельзя,
Андропов опять уткнулся в бумажку и забормотал себе под нос:
— Та-ак… Игра «А ну-ка, парни!». Ты мог бы демонстрировать то, что умеешь… Или нет, ты же полевой агент. То, что умеешь ты, лучше не демонстрировать вообще нигде… Может, тебе подойдет «Спокойной ночи малыши»? Хорошая, нужная программа для подрастающего поколения советских людей. Тут главное, чтоб эти подрастающие дружненько поверили, что новый дядя Рудя — это то же самое, что прежняя тетя Валя, только без сережек и маникюра… в принципе, легкий маникюр тебе тоже не повредит, хотя… Ладно, пока проехали, пусть стилисты над этим кумекают… Та-ак, та-ак, что у нас еще? Эге, нашел наконец! То, что надо! Ты, надеюсь, не против кабачков?
— Кабачков — в смысле овощей? — уточнил Абель.
— Кабачков — в смысле забегаловок. У нас тут недавно программа стала выходить, «Кабачок», рейтинги просто зашкаливают. Сидят артисты из Театра сатиры, глушат пиво, травят анекдоты, поют под фанеру… И все это вроде как не у нас, а где-то в Польше, и все они там сами как будто поляки. Есть у них пан Директор, пан Спортсмен, пан Профессор… А ты будешь, например, пан Разведчик. Или, еще лучше, пан Резидент.
— Но я же не артист…
— И что с того? Да ты в сто раз больше артист, чем они все! Ты десять лет настоящим американцем притворялся, тебе прикинуться фальшивым поляком — вообще раз плюнуть. Будешь под пиво, под анекдоты учить всю эту долбаную братию Родину любить… тексты тебе напишут в Отделе пропаганды ЦК, я завизирую, ты их просто будешь заучивать и читать с выражением… Думаешь, не справишься?
— Думаю, справлюсь, — ответил Абель и впервые за весь этот разговор соврал собеседнику.
Потому что думал он в этот момент совсем про другое: про то, как в Калужской области, в паре сотен километрах отсюда, в чистом поле под березой закопан паспорт на имя Вилли Максовича Фишера — поволжского немца, по специальности агронома. И если Абелю удастся обмануть кураторов и добраться до этого паспорта, можно будет на долгие-долгие годы законопатиться в самую дальнюю сибирскую деревню, где нет ни Андропова Ю. В., ни советского Ти-Ви, ни Аэрофлота. Даже электричества тоже, к счастью, никакого нет…
— Споем, что ли? — предложил Юрий Владимирович. — Ну-ка грянем нашу, разведчицкую? — И, не дожидаясь, начал первым, с большим чувством: «Я прошу, хоть нена-а-а-адолго, боль моя, ты поки-и-и-и-инь меня…»
Гость осторожно подпевал. Дальше первого куплета оба они, однако, не продвинулись: Юрий Андропов — потому что вдруг напрочь забыл слова, а Рудольф Абель — потому что никогда их и не знал.
КРУГОВОРОТ
Утром 12 марта 1985 года в московской квартире писателя Юлиана Семенова зазвонил телефон.
— Позовите, пожалуйста, Наташу. — У голоса в трубке был мягкий, но ощутимый зарубежный акцент.
— Извините, товарищ, вы ошиблись номером, — ответил писатель, повесил трубку и, вздохнув, стал собираться.
Через сорок пять минут он уже входил под полутемные своды шашлычной на Ленинградке — той, что напротив гостиницы «Советская». Двадцатипятилетний корреспондент «Нью-Йорк Таймс» Джек Вайнтрауб, месяц назад переведенный в Москву из сонного Баден-Бадена, сидел на своем обычном месте возле окна и внимательно рассматривал на просвет ломтик любительской колбасы.